— Ты не должен был…

— Какая разница, еда или золото? Целая шкатулка этого барахла, и никакого сердца. Там не нашлось даже живой крысы, ни домового, ничего похожего на это.

— Они слишком честные, — сказала Ивешка, а затем добавила с оттенком безнадежности: — Куда подевался Малыш? Вы видели его?

Саша неловко пожал плечами и протянул безделушку Петру, подумав о том, что Петр скорее всего, прав, что особой разницы тут не было, и нет причин, по которым они не могли бы взять то, что хотели, если только от подобных вещей могла быть какая-нибудь польза.

— Я не знаю, — сказал он Ивешке. — Но думаю, что с ним ничего не случилось. Я видел его вчера, совершенно обезумевшего. Вероятно, он уже теперь дома. — Он и сам надеялся на это со всей горячностью и бросил взгляд вокруг на освещенные кусты, раздумывая над тем, что мог повстречать Малыш, преследуя Петра, и видел ли его Петр.

— Я, конечно, не могу и предположить, что ты сможешь пожелать нам всем оказаться дома, — сказал Петр, отодвигаясь с содроганиями, чтобы достать кувшин с водкой.

— Кто знает… — начал было свои объяснения Саша по поводу природы и последствий, но Петр перебил его:

— Или пожелай нам царских лошадей.

Петр подшучивал над ним, а он был рад этому, он был очень рад вновь увидеть это и сказал, скорее для самого себя:

— Мы еще будем там.

Петр подошел к нему с полной чашкой, но он только покачал головой. Ивешка попробовала немного и тут же зажмурила глаза со слабым вздохом.

— Еда и сон, — сказала она, а затем, сделав очередной слабый вдох, нахмурилась, будто какая-то мрачная мысль вновь овладела ею, глядя в чашку, которая все еще была у нее в руках, готовая вот-вот закричать.

Что случилось? Саша хотел знать это, с недоверием относясь к таким неожиданным переменам в поведении, в этом месте, и особенно рядом со спящим так близко от них Черневогом.

— Все хорошо, — сказала она вслух. Но отвечала она ему одному: «Я вспомнила, что значит чувствовать нужду в еде и отдыхе. Будучи мертвой…"

«Забудь об этом», пожелал он ей в ответ, возможно с чрезмерной силой, а может быть, все, что он мог сделать, никогда не выходило за разумные пределы.

Петр тоже помрачнел. Он выпил еще водки, секунду помедлил, бросил беспокойный взгляд на Ивешку, а затем сказал:

— Нам следовало бы подумать о том, как выбираться отсюда.

— Это будет нелегко, — сказал Саша.

— Я знаю, что не легко! Что теперь мы будем делать с ним? Везти его назад? Запереть в сарае? Поставить в огороде?

Саша тоже обеспокоенно взглянул на Ивешку, которая сидела, положив локоть на колено, иногда отпивая из чашки. Несомненно, она обдумывала все, о чем говорил Петр.

Поставить его в огороде? Игнорировать само существование Черневога? Надеяться, что колдовство будет продолжаться?

Ивешка нахмурила брови, в тени которых поблескивали отражавшие свет глаза. Саша вновь возвратился к воспоминаниям, переданным ему Ууламетсом: своенравная девчонка, которая в шестнадцать лет, без разрешения, сбежала из дома на встречу с Черневогом. Девочка десяти лет, угрюмая и вспыльчивая, везде настаивающая на своем. Девочка-ребенок, голубоглазая, с соломенными волосами, пританцовывающая по летней дорожке, счастливая и невинная, до боли в сердце…

Сейчас она уже не имеет с этим ничего общего, но все равно это остается при ней, подумалось ему.

Колдунья, страстно желающая Петра, желающая его любви, желающая так сильно…

Сможет ли он прожить без этого? Забудет ли он про свой Киев и останется здесь?

Господи, сколько же нужно мне, чтобы удержать его? А сколько нужно мне, чтобы захотеть ее ради его спасенья?

— Так что же нам делать с Черневогом? — вновь спросил Петр.