— Помогите ему, — упрашивал Саша, обращаясь к старику, но Петр не хотел помощи ни от того, ни от другого и продолжал ковылять, пока они не дошли до крутого подъема, ведущего во двор.

В этот момент что-то ударилось о забор.

— Вероятно, кролик, — сказал Саша, увидев, что Петр остановился около ворот и, казалось, застыл там. Он ухватил его за руку и потащил по дорожке вслед за стариком. Он и сам боялся оглянуться назад, чтобы поинтересоваться, что или кто может наблюдать за ними сквозь забор.

Теперь-то он знал, что все, что окружало их, было самой настоящей реальностью. Он знал, что все что он видел и слышал, происходило на самом деле, а не казалось ему, как знал и то, что теперь и сам стал частью всего окружавшего их. Он понимал, что Петр подвергался опасности, потому что это существо, этот белый призрак, на самом деле был мертв и проводил время за охотой на берегу реки. И то, что Ууламетс сказал, обращаясь к Петру: «Моя дочь предпочла тебя…", еще больше усложняло дело…

— Еще немного вперед, — сказал он Петру, из которого, казалось, вышли остатки сил за время их путешествия, или так действовал на него окружающий холод.

Неожиданно ощущение холода начало действовать и на Сашу, в тот самый момент, когда он вновь заметил краем глаза белый призрак.

— Хозяин! Господин мой, Ууламетс! — позвал он, поскорее ухватившись за Петра.

Старик быстро повернулся назад.

— «Оно» здесь, — сказал Саша. — «Оно» здесь, и преследует нас…

— Скорее в дом, — сказал им старик, уже с самого крыльца. Он поднял задвижку и распахнул дверь, откуда на них хлынули золотистые потоки света от горевшего очага, образуя на крыльце странную картину из мечущихся теней. — Быстрее, внутрь.

И в этот момент Саша подумал, что кто бы ни был этот призрак, дочь или нет, старик был охвачен смертельным ужасом.

9

В доме ощущалось тепло, там были стеганые одеяла, в которых можно было завернуться, освободившись от влажной, почти сырой одежды, там была чашка водки… и Петр наконец в полной мере ощутил, что возвращается к жизни.

Он чувствовал себя чуть глупым и в чем-то слегка обманутым. Остановившись около печки, он пил водку из чашки, в то время как Ууламетс прошел прямо к своей драгоценной книге, освещенной масляной коптилкой, а Саша метался между печкой и столом, откуда раздавалось бормотанье старика. Он все еще не освободился от испуга и, видимо, поэтому не сменил промокшую одежду, в которой сидел на земле у реки. И все это безрассудство, как в итоге с полным правом мог считать Петр, стоило им того, что они едва не повстречались со смертью.

— Вот, — угрюмо сказал Петр, протягивая мальчику чашку, — выпей немного. Это согревает.

Саша сделал небольшой глоток, сморщил лицо, как только проглотил обжигающую влагу, и тут же вернул чашку.

Пока ни Петр, ни старик не произнесли ни слова, а тишина, стоявшая в доме, нарушалась лишь странными звуками, будто под домом что-то двигалось, видимо испытывая какое-то неудобство. Доносившаяся с низу возня скорее всего напоминала медведя, пожелавшего устроить себе берлогу в подвале, если только забыть о том, что в это время года медведи уже просыпаются и подобные занятия для них сейчас просто не имели смысла.

Саша же продолжал вертеться в пространстве между столом и печкой, не сводя глаз ни с Петра, ни с Ууламетса. В какой-то степени обстановка в доме раздражала Петра. Сейчас он больше всего хотел, чтобы поскорее наступило утро, когда солнце наполнит смыслом окружающее и объяснит весь тот кошмар, который произошел этой ночью.