Ее собственные слова подогрели ее гнев, и она стала вырываться с новой силой, так что наконец ей это удалось.

— Ведьма! — крикнул граф.

Ондайн пришла в такую неописуемую ярость, что ринулась в атаку, сжав кулаки и колотя ими по его груди.

— Как вы посмели! Мерзавец, негодяй! — кричала она громко и визгливо, как торговка на базаре, но у нее не было времени, чтобы думать о своих манерах. — Вы привезли меня во дворец, где ваша любовница спокойно рассуждает о ваших потрясающих мужских достоинствах, прилюдно вешается вам на шею, обращается с вами как с личным имуществом и смеется мне в лицо! И вы смеете…

Она вдруг опомнилась и, к ужасу своему, обнаружила, что сидит верхом на Уорике, более того, остатки когда-то прекрасного одеяния окончательно утрачены. Ноги выше колен обнажены, и только маленький кусочек ткани на одном плече отдаленно напоминает, что оно когда-то было прикрыто. Да она почти целиком раздета!

Ондайн больше не могла сопротивляться, потому что граф крепко держал ее запястья. И его глаза, огненные глаза демона, смотрели на нее с удовольствием… В них было даже что-то большее, что отдавалось в девушке пульсацией сердца, приливом ярости и напряжением, которое распространялось по всему ее телу.

— Нет! — вскрикнула она снова, пытаясь вырваться и подняться на ноги, но Уорик обнял ее за талию и снова бросил на постель.

Теперь она уже не старалась побольнее ударить его, а извивалась как безумная, придавленная его весом и силой.

— Оставьте меня… сию же минуту!

— Э нет! Нет! Нам надо поговорить, моя любовь! Насколько я понял, вы так сильно раздражены потому, что Анна сочла возможным обсуждать мои… мужские достоинства?

— Пустите! Мне глубоко безразличны ваши… мужские достоинства!

— Ах, наверное, потому, что вы предпочитаете королевские?

— Нет! Только отпустите…

Он наклонился над ней и, хотя Ондайн отчаянно вертела головой, нашел ее губы. Его пальцы ласкали ее щеки, подбородок, а язык проникал в глубь ее рта с настойчивостью, которая сводила на нет все ее усилия. На нее как будто хлынул теплый поток чувства, которое было слаще и крепче самого изысканного вина. И еще… еще ей казалось, будто она путешествует в прекрасной, не отмеченной на карте стране, похожей на рай, в которой она могла бы заблудиться, если бы он не был ее проводником.

Она забыла, что должна сопротивляться, и лежала неподвижно, наслаждаясь вкусом его поцелуя, движениями его языка, который погружался все глубже со страстью и силой.

Уорик приподнялся, но она не могла ни двигаться, ни думать, ни сопротивляться. В его глазах не осталось и тени усмешки. Пальцы касались ее щек, шеи, скользили по груди. Он снова наклонился и взял в рот ее сосок, вызывая сильными движениями языка столь сладостное ощущение, что она закричала. Ее тело содрогалось в конвульсиях, а кончик его языка снова и снова касался кончиков ее грудей, согревая их влажной теплотой. Ей казалось, что по всему ее телу разбегаются ручейки пламени.

Он слегка прикусил ее сосок и нежно перекатывал его между зубами, продолжая гладить рукой ее тело. Его голос, хриплый, грудной, мужественный, обволакивал и задевал самые чувствительные струны се души.

— Ах, графиня, наверное, я так бы никогда и не понял, что за райское наслаждение увел из-под носа палача. Какая красота… — Он касался губами ее живота, и жаркий шепот побеждал сопротивление ее плоти. — Если уж сравнивать женские достоинства, то ваши я бы назвал несравненными…

Еще один поцелуй. Его пальцы путались в ее волосах, и каждое новое ощущение приносило блаженство и убеждение, что оно стоит того, чтобы умереть; это было похоже на звучную песню, балладу, повествующую о великой страсти… Неожиданно Ондайн встрепенулась.