Он стоял у окна, полностью одетый: на ногах — ботинки с пряжками, на голове — шляпа с пером. Одну ногу он поставил на выступ стены, заткнул большие пальцы за пояс и выглядел особенно мрачным в пронзительно ярком свете дня.

При взгляде на него у Ондайн сжалось сердце; она вспомнила его привычную насмешливость и почувствовала необъяснимую тревогу. Улыбка исчезла с се лица, и бедняжка натянула на себя одеяло, как только он повернулся к ней.

— Уорик…

Граф приподнял шляпу и низко поклонился. На этот раз в нем не было заметно иронии, но было что-то намного худшее: предельная сдержанность, леденящая душу отчужденность.

— Моя госпожа, я должен извиниться за свое ужасное грубое поведение накануне вечером. Боюсь, я напился и вытворял здесь невесть что. Прошу меня простить.

Ондайн посмотрела на него невидящим взглядом, не веря своим ушам, затем завернулась в одеяло и повернулась к нему спиной, стараясь справиться с разрывавшей ее сердце болью.

— Пожалуйста, только теперь уходите.

Уорик не двигался. Подумав, он подошел к ней и погладил ее по спине.

— Я не знал… э-э-э… не думал, что… Она повернулась и посмотрела на него:

— Не знали чего?

Он издал звук, похожий на проклятие.

— Ради всего святого, девочка, я взял тебя с виселицы!

— И что же? — спросила она нетерпеливо, чувствуя, как растет ее негодование. Она догадывалась, каков будет ответ.

— Я думал, что имею дело с опытной женщиной, а вовсе не с невинной девицей.

— Что? Ах ты!.. — Совсем забыв, что полностью раздета и одеяло — ее единственное укрытие, Ондайн вскочила с постели и изо всех сил бросила в Уорика подушку.

Он без труда поймал ее и покачал головой:

— Но ты же вышла из Ньюгейта…

— Из Ньюгейта! Да, да, мой лорд Четхэм! Я вышла из Ньюгейта. И вы предположили, что все несчастные, которых сажают в это ужасное место, непременно становятся шлюхами, уж коль скоро их осудили за долги или попрошайничество…

— И лгуньями, конокрадками и шантажистками! Простите меня, графиня, за то, что сделано на нетрезвую голову; если бы я знал, что вы принадлежите к величайшим девственницам Ньюгейта, то я никогда бы не посмел посягнуть на вашу честь. И кроме того, графиня, все это случилось из-за короля, знаете ли. Вы кокетничали, смеялись и обольщали его как женщина, хорошо владеющая этим искусством.

Ондайн натянула на себя одеяло и потупилась: — Уходите!

Он еще раз низко поклонился. Как она ненавидела его за едкий сарказм, сквозивший в его словах и жестах!

— Я уже признал, мадам, свое поведение отвратительным. Постараюсь исправиться в будущем.

Он повернулся и зашагал к двери, но остановился на пороге:

— У меня есть еще кое-какие дела с королем на сегодня и на завтра, но оставаться здесь дольше, чем требуется, мне бы не хотелось. Будьте готовы к отъезду, поскольку я намерен сократить наше пребывание во дворце до минимума.

Он вышел и закрыл за собой дверь. Ондайн смотрела ему вслед, все еще не веря в происходящее. Слезы жгли глаза, и она вытирала их пальцами. Нет, ей никогда, никогда не понять его! Даже через тысячу лет…

Ондайн зарылась головой в подушку, подавляя рыдания. Глупая, как она могла забыть?! Забыть о его репутации придворного развратника, для которого все женщины на одно лицо!

Наконец она оторвалась от подушки.

— Подонок! Негодяй! — прошипела она, в отчаянии закрывая лицо руками. И она еще думала о нем…

Ондайн встала с постели и, дрожа от негодования, подошла к кувшину и небрежно брызнула холодной водой себе в лицо.