— Соня, как не стыдно напоминать мне о возрасте! — в ответ на попытки открыть ей глаза, выдает маман. — Разумеется, я ужасно чувствую себя утром. Каждым утром, между прочим. Любой человек с моим темпом жизни и с моим количеством прожитых лет, просыпаясь, ощущает себя избитым трупом…

Ценю маманские сравнения. Не слишком точно, но бесконечно оригинально…

— Да, но я-то тоже себя так ощущаю, — вяло пытаюсь спорить. — А значит, вчера…

— Как не стыдно! — стоит на своем маман. — К чему подчеркивать мою старость! К чему показывать, что даже моя дочь уже в том возрасте, когда по утрам чувствуешь себя …

Она невыносима и очаровательна!

— Страшно люблю вас, Александра Георгиевна! — заявляю, неожиданно для самой себя.

— Ага, вчера, значит, ругалась, а теперь подлизываешься… — несмотря на ворчания, она явно смущена. — Собственно, звоню уточнить, действительно ли мы вчера помирились, или у тебя остались неприятные осадки.

— Ага, ага, попались! — радостно верещу я. — Вы ведь не помните, чем окончился вечер!

— Дочь моя! Как не стыдно! К чему попрекать меня склерозом, он ведь старческий…

Сдаюсь. Собственно, какая разница, будем мы делать вид, что чинно вчера посидели, поговорили, или признаем, что нажрались, как свиньи. В чем-то маман права. Такая незначительная ложь делает жизнь куда приятней… Правда голова от этого меньше болеть не начинает. Зато и совесть не грызется, как голодный крокодил…

— После того, что было вчера, я даже не знаю, как с тобой разговаривать!

В моей искаженной реальности эта фраза выплывает прямо из душа и непосредственно следом за маманскими высказываниями об эклерах со склерозами. На самом деле, я успела уже попрощаться с маман, успокоив ее относительно нашего перемирия, положить трубку, подставить лицо под колючие струи, услышать писк, правильно расценить его и снова прижать телефон к уху.

Никогда не замечали, что похмелье ломает привычное течение времени? Думается, физики могли бы это как-то использовать для лучшего познания четвертого измерения. Если время, вообще, зачислять в шкалы, по которым раскладывать мир, то лучшего состояния для его исследования и не найти…

Звонит Лиличка, и никакие мои философствования не помогают избавиться от ее гадкого, резкого вмешательства. Сейчас ее трещащий голос — инородный элемент. Его наличие — не то, что в моих ушах, во всем мире — воспринимается как верх несправедливости…

— Случившееся вчера полностью отражает твое к нам отношение! — продолжает Лиличка. — Ты в праве не любить меня, не ценить все, что мы с Геником для тебя сделали, но ты не можешь не уважать нас. А эти вчерашние бандитские методы явно свидетельствуют о неуважении!

— О чем ты, детка? — внезапно нахожу в себе силы посмеяться. Не над Лиличкой. Она-то как раз полностью права и вчерашнее вмешательство маманских ребят — верх наглости… Смеюсь я над собой, над маман, над избитым трупом и общим маразмом ситуации.

— Хочешь сделать вид, будто ничего не произошло? — настораживается Лиличка. Теперь в ее голосе явное презрение. Она не любит подхалимов, а мои слова расцениваются ею, как попытки загладить вчерашнюю ситуацию. — Ведешь себя, как маленький, безответственный ребенок!

— Как не стыдно! — дико радуюсь возможности довести сцену до конца. — Как не стыдно напоминать мне о возрасте!

— Сафо? Что смешного я говорю? Ты вменяема? — на миг в интонациях Лилички проскальзывает истинное беспокойство. Появляется и тут же сменяется яростью.