|
Совсем. Я вот отца Леонида читал, так он говорит, что война будет. Оттого, что много в людях мерзости накопилось. Шлаков всяких. И сгустков. Все это рождает зависть. Оттого и войны все. От страха и зависти. А зависть от грязи. Чистить надо. Пить много… – Это точно, – закивала женщина справа. – Пить – это по-нашему. Вот такой как зальет зенки с самого с утра, так и топчется по ногам до вечера. И топчет, и топчет! – Извините, – толстяк хрустнул шеей. – Это у меня ноги большие… А пить, это я не про то. А совсем про другое. – Да уж, конечно, то-то вонища! – завелась тетка. – Луком, поди, закусывал. Или чесноком. – Шлепнул бы и шлюх, и директора-идиота, – вдруг, неожиданно для самого себя, брякнул Калугин. Толстяк вытаращил глаза, как перепуганная болонка. Тетка с оттоптанными ногами перестала ворчать и принялась протискиваться в глубь вагона. – Извините, – снова сказал толстяк, отодвигаясь от Володи. – Вы выходите? – поинтересовался Калугин. – Я… – Но тут открылись двери, и людской поток вынес потеющего толстяка, стремящегося к очищению, на перрон. Следом вышел и Калугин. «А ведь действительно. Положил бы там и Хвостова, и двух шлюшек. Не надо было бы выдумывать эту байку, нелепую, про списывание водителя задним числом. Неужели пожалел? Или не хотел шум поднимать?» 37. – Вот. – Хвостов открыл дверь, пропуская внутрь Иванова и вихрь холодного воздуха. За городом было свежо и морозно. Алексей даже удивился, вылезая из прогретой духоты автомобиля, казалось, вот только-только вокруг была слякотная городская зима, пропитанная солью, песком и какой-то химией, а тут белый нетронутый снег, колючий ветер, мороз. – Вот тут моя дачка… Товарищ… Гражданин… – директор запутался. – В общем, тут они. – Угу, – пробормотал Алексей, осматриваясь. Хвостов прибеднялся, называя эти хоромы «дачкой». Вполне понятное, мелкое тщеславие человека, сумевшего выстроить такую домину и при этом не сесть в тюрьму за неуплату налогов. – Тут еще подвал есть, там банька у меня и бассейн, – сообщил Хвостов, показывая на лестницу, ведущую вниз. В «дачке» было четыре этажа, включая подвальный, где уместился значительных размеров бассейн и «банька» представительского класса. Первый этаж был отдан подо что-то вроде каминного зала, с отделкой под охотничий домик лучших застойных лет. Медвежьи шкуры на полу, значительный стол, ножками которому служили толстые круглые бревна. Кресла из толстых брусьев, тяжелые даже на вид, с высокими резными спинками. С потолка свешивались лосиные рога, приспособленные под люстру каким-то народным умельцем. – Нравится? – спросил директор. Иванов покосился на Хвостова и увидел, что глаза у того лучатся тем удивительным мальчишеским восторгом, подделать который невозможно. Директору самому до мышиного писка нравились эти столы, шкуры, четыре этажа и «банька», где могут мыться Гаргантюа и Пантагрюэли. – Да… – ответил Алексей. – Впечатляет. А где наши девушки? Хвостов завертел головой. – Где-то тут должны быть… Сейчас… Пройдемте наверх, наверное, там. Они поднялись по винтовой и, на взгляд Иванова, жутко неудобной лестнице. – Девочки! – позвал директор, заглядывая на второй этаж. |
