Елизавета же теперь дважды хлопнула в ладоши, и в комнату влетели сразу три служанки. Они быстро распределили свои обязанности: одна омывала цесаревну, две другие готовили одежду для Елизаветы Петровны.

Сегодня на выбор цесаревны предоставлялось сразу четыре платья. Все они богато украшены, с вышивкой золотой и серебряной нитью, с жемчугами. Анна Иоанновна щедро даёт деньги Елизавете Петровне, как будто стремится подкупить свою племянницу и оградить дочь Петра Великого от каких-либо глупостей, связанных с вопросом престолонаследия.

В целом, при дворе считают, что Елизавета Петровна, кроме как о своих нарядах или мужчинах, не думает вовсе ни о чём. И достаточно и того, и другого у неё было, всего вдосталь, чтобы дочь Петра не помышляла ни о каких престолах.

Однако даже тех превеликих денег, что Елизавета Петровна получает от своей тёти, не хватает на все развлечения и все наряды цесаревны.

Ещё больше приносят дохода Елизавете Петровне её многочисленные поместья. И она для себя решила, что даже если вернётся Норов, то Лёшку Розума никуда не прогонит. От добра добра не ищут, и кто его знает, может быть, другой управляющий всеми поместьями цесаревны настолько запустит дела, что Елизавета Петровна опустится до того, что наденет одно платье в другой раз.

— Ты мне, Лёшка, лучше скажи, все ли те поручения, что Александр Лукич Норов давал, ты исполнил? — уже когда одна девица-служанка, наиболее крупная и сильная из троих, с упором на локти затягивала корсет на в последнее время изрядно поправившейся Елизавете, спросила цесаревна.

Алексей Григорьевич нахмурился ещё пуще и прокусил губу до крови. Норов не только двигает его с постели цесаревны, он ещё и выталкивает Разумовского с должности управляющего всеми поместьями Елизаветы Петровны.

— Где же мне, матушка, потат тута взять? Его токмо Бирону и привозят. А господин Норов всё беспокоился, чтобы картофель этот, ну потат, был. И на что он ему сдался? Свинья? Так она и репу поест, — Алексей Григорьевич Разумовский пока что аккуратно пробовал критиковать Норова.

— Повелеваю тебе закупиться и лучшим потатом, и подсолнухом. И… Ну что там еще говорил Норов. Всех семян вдоволь и лучшее, что сыщется в Европе! — приказывала Елизавета, отчего-то посчитав, что таким вот «подарком» значительно смягчит вероятное недовольство Норова, что она…

С Разумовским… Еще один разок с Бироном… Но ведь все… Больше почитай и ни с кем. Почти что кристально чистая душа!

— Сделаю все, что велите, ваше высочество! — сказал Разумовский, сползая с кровати и чуть ли не падая, будучи еще по остаточному пьяным.

Алексей Григорьевич принял неправильную позицию, если хотел сохранить свои отношения с Елизаветой Петровной. Цесаревна чувствовала и раньше, а сейчас воочию наблюдала, что Разумовский впервые её серьёзно ревнует.

И это Елизавете Петровне крайне не нравилось. Дочь Петра Великого любила, чтобы её отношения с мужчинами были лёгкими, прозрачными, чтобы инициатива исходила всегда от неё. Хотя… пока ещё не осознавала этого цесаревна, но с Норовым уже не совсем так выстроилось. Там инициатива у Елизаветы только кажущаяся, будто гвардейский офицер ей позволяет так думать.

И всё равно ревность и критика от Разумовского были для Елизаветы неприемлемыми.

— Ещё раз ты, Алёшка, что-то скажешь на господина Норова… в сей же час в Малороссию отправишься коров пасти! Уразумел ли ты меня? — уже одетая, расчёсанная, даже с наложенной мушкой по французской моде, Елизавета Петровна являла собой царственность.

И вот тут Алексей Григорьевич вспомнил, что он почти что холоп. Нет, из казацких будет. Но уж точно не из богатых и зажиточных казаков. В ином случае Алёшка Розум никогда бы не стал певчим. Богатому человеку ни к чему иметь такую профессию. И возвращаться в Малороссию несолоно хлебавши — это позор для Розума.