* * *

Тобольск

21 сентября 1734 года

Василий Никитич Татищев слушал вестового из Уфы и хмурил брови. Он понимал, какую занозу получил в лице гвардейского капитана. Этот неучтённый фактор угрожал всем планам Татищева.

Василий Никитич злился, у него подрагивал левый глаз, что свидетельствовало о крайней форме раздражения заводчика и хозяина юга Урала. Именно таковым себя и считал Татищев.

— И говаривал тот гвардеец, что своего солдата послал в Петербург, дабы сообщить что нужно и кому нужно! — заискивающе заглядывая в глаза Татищеву, сообщал один из людей заводчика в Уфе.

— Ступай прочь! — сказал Татищев, бросая на пол небольшой кошель с серебром.

Мужик не смог сдержать своей радости. Он стал часто и низко кланяться, не преминув в один из поклонов поднять серебро.

— Благодарствую, ваше превосходительство. Кормилец вы наш, благодетель! Бога молить буду за вас! — приговаривал мужик, пятясь к выходу.

Все знали, что Татищев почти всегда щедрый. И большинство людей относилось безразлично к тому, что Татищев мог унизить, разбросать монеты по полу. Главное, что этих кругляшей было более чем предостаточно.

Василий Никитич присел за аккуратный столик, выполненный в голландской манере, со множеством дверец и с вырезанными фигурками медведей. Задумался.

Василий Никитич Татищев уже догадывался о том, что капитан Норов узнал, кто именно стоит за тем нападением на его отряд. За тем нелепым нападением. Горделивый башкир-кайсак уверял Татищева, что он со своими людьми способен разгромить даже гвардейскую роту. Мол, если неожиданно напасть, так и никаких проблем не возникнет.

Вот только проблемы для Татищева множились. Похоже, что и колеблющегося Ивана Кирилловича Кириллова этот капитан может подговорить и настроить против Татищева. Так что же в таком случае делать?

— Прошка! — закричал Татищев, схватился за резную голову медведя и с силой оторвал.

Впрочем, особого напряжения сил для этого действия уже не требовалось. Бедная голова медведя за всю историю пребывания в кабинете у Василия Никитича Татищева была отломана с десяток раз, а после — не единожды приклеена. И вновь медвежья голова украшала голландский, для этих мест баснословно дорогой стол.

— Господин, вы звали? — в кабинет вошёл мужик.

Хотя назвать Прошку «мужиком» можно было только немного зная его. А так, внешне — дворянин, не иначе. И вот так, по-барски, одеваться мог Прохор Потапов только здесь, вдали от Москвы или Петербурга, где за такую одежду пришлось бы и ответ держать. Но на Урале…

Прошка был таковым для Татищева, а для иных — Прохором Ивановичем, уважаемым и явно небедным человеком. А рядом с Василием Никитичем Татищевым бедных людей не бывает. Он, словно стремясь окружить себя свитой из дорого одетых людей, при этом старался меньше связываться с дворянами, по крайней мере с теми, для кого честь не пустой звук.

— Сделай так, кабы Норов боле не путался у меня под ногами! — повелел заводчик и интриган.

Прохор понурил голову. Этот тон хозяина он знал. Отказаться никакой возможности нет. Но Прохор понимал, что Норов весьма печётся о своей безопасности.

— Ну, чего не весел? Отчего свой пёсий нос повесил? — усмехнулся Татищев. — Али напомнить тебе, что на место твоё охотники найдутся? Сладишь, что велю, так и по службе продвину. Того и гляди, лет через десять и дворянином станешь.

— Господин, я понял всё, — спохватился Прошка, более всего в жизни боявшийся лишиться своего положения.

Прохор ушёл, а у Татищева немного отлегло беспокойство. Да, вопросов, когда Норов будет отправлен или застрелен, будет немало.