Мы уселись у костра на полусгнившие остатки стволов деревьев, которые подтащили к огню, предварительно постелив на них свои куртки.

Только бы не оказались такой же туфтой, как и прежние.

— Все равно ведь надо отрабатывать какие-то версии, — возразил я, — так все делают. А эта версия, по-моему, похожа на правду. Я вот с чего хотел начать: давай подумай, кто мог знать, где ты оставляешь на ночь свой велосипед, и почему Мухтар на него не залаял?

— Мухтар старый, последний год спит много, — в раздумье ответил Женька, — мог и чужого проспать. Тем более дождь был, он в мокрую погоду из своей конуры и нос не кажет. А про велосипед многие знали, где ж его еще ставить, как не в сарае. Здесь все так делают.

— Ну все-таки, кто к вам ходил особенно часто?

— Да многие. К отцу двое его друзей ходят. К матери — соседки. К бабке тоже.

— Ну, бабок нам не надо, — вмешался я. Женька кивнул и продолжил:

— К деду тоже приятели заглядывают, что ты хочешь, он ведь с бабкой всю жизнь в Узонрове прожил.

— Деда тоже оставим. Кто еще? Женька подумал.

— У нас козы, ты знаешь. За молоком ходят, но немного, человек пять-шесть, в разные дни.

— Кто?

— Хотьковы, у них трехлетний ребенок. Дачники новые, разные, я их фамилии не знаю. Сема тоже молочко козье любит, говорит, полезное. И Залыгин. Вот и все вроде.

— Ты мне этих дачников, Жень, покажи всех, ладно?

— Ладно.

— И где дачи их, хорошо?

— Хорошо.

— Надо будет последить за ними всеми и за Семой тоже.

Женька быстро глянул на меня, а потом убежденно сказал:

— Не-е, Сема не будет. Не такой это парень. Он свое уже отстрелял в Афгане.

— Тем более, — значительно произнес я.

— Да ну, ерунду порешь.

— Ничего не ерунду. Тем, кому уже случалось убивать человека, пойти на второй такой шаг гораздо легче, чем остальным. А Сема небось не одного в Афгане-то кокнул.

— А ты откуда знаешь?

— Так ведь война была, а он служил в десанте.

— Да нет, — Женька смотрел на меня с насмешкой, — откуда ты знаешь, что второй раз убить человека легче?

— Но это известно. Так везде говорят и пишут. Да и понятно, если пройдена грань…

Тут я уж сам почувствовал, что говорю не своими словами, а стало быть, несу ахинею. Мне стало неловко, и я заткнулся.

Женька тоже больше не делал замечаний, только свесил голову, облокотившись локтями на колени, и поплевывал, по обычаю, в костер.

— Ты знаешь, — сказал он через некоторое время, — не обижайся. Дачников я тебе покажу. Сему и Залыгина ты сам знаешь, только не он это. А следить больше ни за кем не буду. Пустое все это. Не хочу больше время тратить, да и здесь в Узорове мне за кем-либо следить противно. Осенью пойду продавать в поездах и на вокзале газеты, а весной куплю новый. Так что не обижайся, ладно?

Я не обиделся. Что ж такого, если человеку не по душе это дело? Я бы и сам на его месте отказался. Тем более велосипед Женькин, ему и решать. А убийцу, наверное, милиция ищет. На том мы и порешили. Но сам я уже не мог бросить следствия, не знаю даже почему. Заело. Да и после вчерашних моих открытий мне снова стало интересно заниматься этим делом.

Еще посидев, мы раскидали костер, было так мокро, что можно было не опасаться лесного пожара. Потом сели на велосипеды и вернулись в Узорово.