Клинок у меня был сходный, но короче необходимого. Возьмём слова на заметку.

Я прикинул на себя, отсчитал деньги, не торгуясь, и поручил лоботрясу, пробегавшему мимо, доставить тюк на место за два гроша серебра. Гвен сказала, что так делают все, чтобы не заморачиваться, а воровства и нечестности у них пока не завелось.

Щита и длинного копья, которые обычно преломляют до пешей схватки, мне оказалось не положено.

— Что есть, о том вам говорено, — бормотала юная дева, на рысях волоча меня мимо железных рядов. — Вайс лишних слов не тратит.

— Шпага, — проговаривал я на ходу. — Чтобы заменила и то, и это.

— Потом, — отзывалась она сквозь зубы.

Когда мы подошли к изгороди, за которой паслись мощные жеребцы серо-стальной расцветки, у меня буквально разбежались глаза.

— Вам не павой выступать и не гоголем, — сказала Гвен, бросив меня на ограду так, что она сотряслась. Тяжи разом подняли головы. — Эти коняги сначала бьют грудью в грудь, потом кусаться начинают, а люди — как хотят.

— Что же, командуй, раз такая умная, — ответил я.

Она поманила барышника, и где-то после часу ожесточённого торга мне вручили недоуздок высоченного мышастого коня, за который мне и пришлось его вести, как лодку на плаву. Ибо оказался на редкость смирён, даже копыта ставил деликатно, хоть и в прямой близости от моих ног. Возможно, фризоны от волчьего запаха ярятся, подумал я. Хотя не знаю — под оборотнем будет такой же.

— Кличут Вомпер, — сообщила моя подружка, суя в пасть морковку. Пасть уютно захрумкала.

Седло со стременами, массивный наголовник с коротким поводом и нагрудник из бычьей кожи явились и приросли к скакуну как бы сами по себе. Правда мошна моя с того порядком облегчилась.

— Так что с мечом и кинжалом? — спросил я. — Уж тут позволь мне распорядиться самому.

Я давно понял, что острая сталь здесь свята и на торжище её не отправляют. Но мне повезло: когда мы уже заворачивали назад, к посудным рядам (девчонке позарез хотелось купить на мои деньги новую семейную реликвию взамен погибшей), глаза мои встретились с неким длинным блеском. Посреди источенной червем рухляди, бесценного брик-а-брака, лепестков облетевшей роскоши.

Старинная шпага без ножен, о трёх хищных гранях.

В этих краях не понимают истинной красоты и смысла гард: прямая крестовина, плоская литая чашка, миниатюрный щит. Но я увидел как бы корзинку из витых воронёных прядей. Достаточно глубока, чтобы защитить кисть руки от боковых ударов, довольно широка, чтобы не мешать её вращениям. Западня для чужого лезвия.

Словом, я купил шпагу, едва приценившись и почти не торгуясь, — решил отыскать влагалище и перевязь в другом месте, что, кстати, и сделалось весьма легко. Узкий и прочный кинжал-«милосердник», каким вскрывают латных устриц, шёл вместе с ножнами для меча — в них был специальный футляр. Последние крупицы презренного металла ушли на фаянсовое блюдо, щедро облепленное цветочно-звериной гирляндой. Стоило оно как добрая половина конской упряжи.

— Мыть будет трудно, — укорил я девчонку, которая так и влипла в это чудище.

— Не мне, — отбрила она.

Едва прибыв домой, мы с Гвиневрой начали приноровлять лошадь, доспех, клинок и меня друг к другу. И если с вампирским коником всё было отлично — думаю, он участвовал не в одном и даже не в одних турнирах, — то девчонка меня обескуражила. Я, собственно, рассчитывал использовать её для оттачивания приёмов. Заранее узнал, что какой-то ржавый колишемард у них в доме имеется, батюшка на нём вчерась подсвинка над костром палил. Я посмотрел: клинок, широкий у рукояти и резко обращающийся в шило начиная от серёдки, был практически той же длины, что и Маргрета.