С рассвета пригорок и часовня были заняты толпой поставщиков армии, крестьян и крестьянок из окрестных деревень, прибежавших посмотреть на сражение.

К Морицу прискакал его первый адъютант де Мез.

— Господин маршал! Неприятель приближается.

— Лошадь! — закричал маршал.

— Вам плохо? — спросил король.

— Нет, государь, — отвечал Мориц, энергично садясь в седло, — мне уже не плохо.

Он ускакал в сопровождении своих офицеров и направился прямо к передовой, чтобы присутствовать при первом огне. Король, дофин, приближенные короля — все на конях, — заняв место на вершине пригорка, смотрели на равнину.

Приближалась великая минута. Вдали, на равнине, виднелось огромное облако красноватой пыли, поднимаемой ветром. То были английская и голландская армии.

XIX

Первый залп

Пробило пять часов утра.

Две неприятельские армии стояли лицом к лицу на расстоянии пушечного выстрела и смотрели одна на другую в тревожном ожидании роковой минуты.

Ничего не могло быть страшнее и торжественнее тех нескольких секунд, которые предшествовали началу битвы.

Любой, кто накануне видел маршала прикованным болезнью к постели и встретил бы его сейчас на лошади, объезжающим ряды, наверняка не узнал бы его.

Маркиз де Мез следовал за ним, чтобы передавать его приказания. Круасси, Монтерсон, Таванн и другие именитые вельможи сопровождали Морица Саксонского. До решительной минуты маршал хотел объехать всю первую линию.

Мориц ехал шагом и кланялся, проезжая мимо знамен центральных полков, сгруппированных за фонтенуаскими редутами.

Потом Мориц проехал в Антуань, где командовал герцог де Ноайль, которому предстояло выступать против голландцев. Де Ноайль верхом следовал возле Морица Саксонского. Герцог де Граммон, племянник герцога де Ноайля, также ехал рядом на коне.

— Герцог, — сказал Мориц, — хочу напомнить, что король оказал вам милость, приказав сделать первый пушечный выстрел. Все готово.

Герцог де Ноайль поклонился.

— Я буду иметь честь сам участвовать в сражении, — отвечал он. — Граммон, — прибавил он, обернувшись к своему племяннику, — поезжайте сказать королю, что я начинаю.

Молодой герцог поклонился и хотел пришпорить свою лошадь.

— Обними же меня, прежде чем уедешь! — продолжал де Ноайль.

Ноайль и Мориц стояли друг перед другом под вязами. Голландцы, англичане и австрийцы, образуя полумесяц, медленно приближались. Сражение вот-вот должно было начаться. Граммон приблизился к дяде, проехав между ним и маршалом, который протянул ему руку.

— Сражайтесь, как при Деттинге, — сказал Мориц, намекая на сражение, происходившее два года назад, в котором Граммон проявил истинное бесстрашие, бросившись на неприятеля.

— Скажите его величеству, — продолжал де Ноайль, — что я сегодня с гордостью одержу победу или умру за него!

Дядя наклонился, чтобы обнять племянника. Граммон, вставший между маршалом и герцогом, держал в левой руке правую руку маршала и, наклонившись в седле, подставил щеку де Ноайлю. В эту минуту блеснула молния, раздался выстрел, и Граммон упал.

Это было первое ядро, пущенное голландской пушкой; ядро пролетело между маршалом и герцогом де Ноайлем и раздробило грудь герцога де Граммона, который упал замертво на шею лошади.

Мориц чувствовал в своей руке, как сжались пальцы этой первой жертвы сражения, а герцог де Ноайль получил последний поцелуй этих навсегда закрывшихся уст.

Герцог де Ноайль побледнел как полотно. Он соскочил на землю, чтобы принять окровавленное тело Граммона, соскользнувшее с седла.