– А я и не знала, что ты был женат, Бампер.

– Это было сто лет назад.

– А где твоя жена?

– Не знаю. В Миссури, наверное. А мол-сет, уже умерла. Это было так давно. Она была совсем молоденькой девушкой, когда я встретил ее в Сан-Диего. Девушка с фермы. Во время войны их много появилось на побережье. Они приезжали в поисках работы на оборонных заводах, и некоторые из них слишком много пили. Верна была бледным и тощим существом. В Сан-Диего я попал после первого возвращения из-за океана. Грудь у меня была вся в ленточках наград, а ходил я с тростью, потому что первый раз меня ранило в бедро. Наверное, это одна из причин, почему мои ноги сейчас ни к черту не годятся. Я подцепил ее в баре, переспал с ней в ту же ночь, а потом стал приезжать к ней всякий раз, когда получал увольнительную. И вот, не успел я снова отплыть на войну – бац! – она мне и выкладывает, что залетела. У меня тогда было такое же предчувствие, как и у многих парней, – что меня скоро убьют, что жизни все равно конец, так что однажды вечером мы здорово напились, я отвез ее к мировому судье в Аризону и женился. Она получила мой аттестат, писала мне все время, но я не очень-то ее вспоминал, пока меня не ранило во второй раз, и я вернулся домой окончательно. А там меня ждала она вместе с моим хилым и болезненным Билли. Мое настоящее имя Уильям, знаешь?

– Нет, не знаю.

– Словом, я пересилил себя, но как ты уже говорила, Лейла, какой смысл в том, что из-за этого будут страдать и другие, поэтому я вернулся в Берне и Билли, мы отыскали неплохое местечко на океанском побережье, где можно было спокойно жить, и я подумал, черт возьми, а ведь живем мы совсем неплохо. Тогда я снова записался в армию на новый срок и очень скоро стал старшим сержантом. С Верной было все в порядке – то есть, я мог ей доверять, после появления Билли она бросила пить и достойно вела все домашние дела. Она была всего лишь бедной глупой деревенской девчонкой, но должен признать, нас с Билли она обхаживала по-королевски. Я был счастлив, мне предстояло прослужить при штабе на военной базе еще пять лет, а Билли был для меня... даже не знаю, как сказать – словно он стоял на гранитном утесе и наблюдал за всем миром от самого Начала и до Сегодня. Впервые у меня появился смысл в жизни. Понимаешь?

– Да, наверное.

– Ты не поверишь, но когда ему было едва четыре года, он напечатал для меня поздравительную открытку на Валентинов день. Клянусь, он умел читать и печатать на машинке уже в четыре года. Он лишь спросил мать, как составлять слова, а текст придумал сам. Он был такой: «Папа. Я тебя люблю. Билли Морган.» Ему только-только исполнилось четыре года. Можешь поверить?

– Да, я тебе верю, Бампер.

– Но как я уже говорил, он был болезненный мальчик, весь в мать, и даже теперь, когда я тебе про него рассказываю, я не могу себе его представить. Я подсознательно отталкиваю от себя его образ, и даже если пытаюсь, не могу вспомнить, как он выглядел. Знаешь, я читал, что только шизофреники способны контролировать подсознательные мысли, и, может быть, я и есть шизоид... Но я умею это делать. Иногда бывает, что я сплю и вижу во сне тень, и эта тень – маленький мальчик в очках или с хохолком на макушке, и я тут же просыпаюсь и сажусь на кровати, а сна как не бывало. Я не м о г у представить его себе ни во сне, ни наяву.

– Когда он умер?

– Когда ему исполнилось пять лет. Фактически сразу после своего дня рождения. Вообще-то его смерть не должна была меня особенно удивить. Он был такой анемичный, еще младенцем дважды болел воспалением легких, но все же, представь, это оказалось неожиданностью. Даже несмотря на то, что он так долго болел. После этого Верна сама словно умерла и через пару недель после похорон сказала мне, что уезжает домой в Миссури.