– Прости меня за мою просьбу, Бампер, – сказала она.

– Нет-нет, не говори так. Я все сделаю. Я тебе помогу.

Она ничего не ответила, но встала, подошла поближе и села на пол рядом со мной. Глаза у нее были мокрые, и можете назвать меня сукиным сыном, если она не поцеловала мне руку!

Потом Лейла встала и все так же молча сняла с меня ботинки. Я позволил ей приподнять мои ноги и уложить их на кушетку. Лежа я казался себе вытащенным на берег моржом. Я все еще был пьян. Более того, лежащий я казался себе более пьяным, и уже начал опасаться, что комната сейчас начнет кружиться, поэтому мне захотелось начать говорить.

– У меня сегодня был чертовски гнусный день.

– Расскажи мне о нем, Бампер, – попросила Лейла, усаживаясь рядом со мной на пол и кладя прохладную ладонь на мой разгоряченный лоб. Я расслабил ремень и понял, что мне придется здесь ночевать. Я был не в состоянии встать, не то что вести машину. Я немного поворочался, пока не уложил ноющее плечо поудобнее на подушку.

– У тебя лицо и руки порезаны, а все тело болит.

– Как скажешь, могу я сегодня у тебя переночевать?

– Конечно. Где ты так ушибся?

– Поскользнулся и упал с пожарной лестницы. Что ты скажешь, если я уйду в отставку, Лейла?

– В отставку? Ой, не смеши меня. Да ты любого молодого за пояс заткнешь.

– Мне уже за сорок, черт возьми. Да нет, с тобой я могу говорить откровенно. В этом месяце мне будет пятьдесят. Ты только представь. Когда я родился, Уоррен Г. Хардинг стал новым президентом!

– Да ты как огурчик. Забудь обо всем. Просто глупо так думать.

– Я принял присягу в свой тридцатый день рождения, Лейла. Ты знала об этом?

– Расскажи мне, – попросила она, поглаживая мне щеку. Было так приятно, что и умереть в такую минуту не жалко.

– Ты тогда еще даже не родилась. Вот как долго я уже коп.

– А почему ты им стал?

– Да сам не знаю.

– Ну, хорошо, а что ты делал до того, как стал копом?

– Прослужил восемь лет в морской пехоте.

– Расскажи.

– Наверное, мне хотелось уехать из родного города. Там никого не осталось, кроме двух двоюродных братьев и тетки. Меня с братом Клемом вырастила наша бабушка, а когда она умерла, обо мне стал заботиться Клем. Он был настоящий распутник, крупнее, но мы совсем не похожи. Любил лишь жратву, спиртное и женщин. У него была собственная бензоколонка, и как раз перед Пирл-Харбором, в ноябре это было, он погиб, когда взорвалась шина у грузовика, а он упал в яму для отработанного масла. Мой брат Клем умер в вонючей яме с маслом, убитый проклятой шиной! Это было так нелепо! У меня не осталось никого, кто бы хоть немного меня волновал, потому я и завербовался в пехоту. Меня дважды ранило, первый раз на Сайпане, а потом в колени при Айуо, и из-за этого меня едва не отказались принимать в Департамент. Мне пришлось обмануть полицейского хирурга. И знаешь что еще? У меня нет ненависти к войне. Почему бы не признаться откровенно? У меня нет к ней ненависти.

– Неужели тебе никогда не было страшно?

– Было, конечно, но в опасности есть нечто такое, что мне нравится, к тому же я умею сражаться. Я понял это сразу, и после войны поэтому перешел в другую контору и никогда не возвращался в Индиану. Я там ничего не забыл, черт возьми. Билли был со мной, а работа мне нравилась.

– Кто такой Билли?

– Билли был мой сын, – сказал я. Я слышал, как гудит кондиционер, знал, что в комнате прохладно, потому что Лейла выглядела такой свежей, но спина моя все равно намокла, а выступивший на лице пот струйками стекал за воротник.