|
Я не хочу, чтобы мои сестры что-либо знали. Ничего, слышишь? Они хотят лишь помогать растить ребенка, и бог свидетель, в этом грязном мире вырастить ребенка достаточно трудно. У меня есть план, и все мое чертово племя лишь тебя одного выслушает, не задавая вопросов. Они тебе полностью верят. Я хочу, чтобы ты сказал Яссеру, Ахмеду и всем остальным, что, по-твоему, мне не следует зарабатывать на жизнь танцами, что у тебя есть друг в Нью-Орлеане, который может предложить мне хорошо оплачиваемую конторскую работу. А потом чтоб повторил то же самое моей инспекторше и убедил ее в том, что это правда. Затем я исчезну на семь или восемь месяцев, вернусь и скажу всем, что мне не понравилась работа или еще что-нибудь. Они, конечно, все разъярятся, но дело будет сделано.
– Так куда, черт возьми, ты собираешься ехать? – Да какая разница? – пожала она плечами. – В любое место, где можно родить ребенка и вырастить его. В Нью-Орлеан. Куда угодно. – И ты не собираешься вступить в общество крючников, верно? – Сделать аборт? – засмеялась она. – Нет. Я считаю, раз ты сделала ошибку, то надо иметь мужество пройти ее последствия до конца. Я не стану прятать ребенка в мусорном баке. Я выросла как арабская женщина, и я не изменюсь. – Деньги у тебя есть? – У меня тринадцать тысяч на банковском счету. Я хочу, чтобы ты смог распоряжаться ими от моего имени и проследил, чтобы у девочек хватило денег протянуть лето, пока они будут жить в моей квартире. Если все пройдет нормально, я вернусь к рождеству, и мы устроим вечеринку, где будем только мы с тобой и бутылка лучшего шотландского виски. – А у тебя хватит денег на жизнь? – спросил я, зная, откуда у нее тринадцать тысяч. – Хватит, – кивнула она. – Слушай, черт подери, только мне не ври. Я не стану вмешиваться в эту историю, если тебе придется неизвестно где торговать своей задницей, а в животе у тебя будет брыкаться ребенок. – Я никогда не стала бы действовать на авось, – ответила она, снова пристально заглядывая мне в глаза. – Клянусь. У меня достаточно денег на другом счету, чтобы прекрасно прожить все то время, что меня не будет. Я покажу тебе свои банковские книжки. Я могу себе позволить родить ребенка в хорошем госпитале. Хоть в отдельной палате, если захочу. – Уф! – сказал я, поднимаясь. Голова слегка закружилась. Я секунду постоял, прошаркал в другую комнату, плюхнулся на кушетку и растянулся на спине. Я заметил, что красный шланг, отходящий от хрустального с золотом наргиле Лейлы, не свернут в кольца. Эти восточные трубки – наргиле – служат прекрасными украшениями, но никогда правильно не работают, если не заткнуть все лишние отверстия тряпочками, как это сделала Лейла. Я часто курил с Яссером ароматизированный мятой турецкий табак. Лейла курила гашиш. Рядом с наргиле стояла украшенная черно-белой мозаикой коробочка. Крышка была открыта, а коробочка полна гашиша, очень высокосортного и дорогого, так называемого «кожаного» гашиша, спрессованного в темные плоские листки, напоминающие кожаные подошвы ботинок. Лейла оставила меня одного и принялась убирать с кухонного стола. Какие дурацкие наступили времена! Сначала решение уйти в отставку. И когда я сказал Кэсси, все казалось в порядке. Но потом Кэсси захотелось ребенка! Затем проклятая банда маленьких большевиков сделала из меня идиота. Как они меня унизили! Потом проклятое лжесвидетельство. Мне показалось, будто кто-то гасил сигару о стенки моего желудка, который стал таким тугим и разбухшим, что я не видел своих коленей. Зато я хотя бы взял контору, хотя и там едва не помер в куче голубиного помета. – Ну и денег, – сказал я, когда Лейла вошла и села на край кушетки. |
