– Да, был, и там все вовсе не так, как вы читали в подпольных газетенках или видели отредактированных телезаписях.

– Разве? Я сам там был, – сказал Скотт.

– Что ж, не стану отрицать – несколько человек пострадало, – сказал я, переводя взгляд с одного лица на другое в поисках враждебности. – Там был президент, его необходимо было защищать, а его окружали тысячи демонстрантов, протестовавших против войны. Я точно знаю, что у них действительно были заостренные палки, мешки с дерьмом, разбитые бутылки и булыжники. Я и сам могу убить человека булыжником.

– И вы не усматриваете во всем бессмысленной жестокости?

– Черт возьми, да что такое жестокость? – спросил я. – Большинство полицейских там были – парни вашеговозраста. А когда кому-то плюют в лицо, никакая чертова дисциплина не удержит нормального парня врезать мерзавцу своей дубинкой по зубам. Бывают случаи, когда просто необходимо вести себя решительно. Вы знаете, как выглядит вопящая пятитысячная толпа? Вот и пришлось там дубинками поработать. Некоторые подонки уважают только силу, и им достаточно дать пинка в зад, а потом составить списки. Каждый, у кого есть хоть немного мозгов, сам должен был бы начистить морду кому-нибудь из этих... – Тут я вспомнил о девушке. – Извините за слово из четырех букв, мисс, – рефлекторно вырвалось у меня.

– ... – слово из трех букв, – ответила она, напомнив мне, в каком году я живу.

Совершенно неожиданно блондин рядом со Скоттом повел себя агрессивно:

– Зачем мы разговариваем с этой свиньей? Он тут хвастает, что помогает людям. Только как он это делает – по голове лупит, сам признался. А что они делают в гетто Уаттса с черными?

Тут через полукольцо молодежи протолкался мужчина средних лет в темном пиджаке и с воротничком, как у священников.

– Я работаю в восточных трущобах, где живут чиканос, – объявил он. – А что вы сделали для мексиканцев? Только и можете, что их эксплуатировать?

– А вычто там делаете? – спросил я, сразу почувствовав себя неуютно он внезапной перемены настроения. Несколько пикетчиков присоединились к остальным, и теперь меня теснили к машине человек пятнадцать двадцать.

– Я борюсь за чиканос. За власть цветных, – сказал священник.

– Но вы-то не цветной, – заметил я, все более нервничая.

– Я внутри цветной!

– Так примите клизму, – пробормотал я, выпрямляясь. Я понял, что дело дрянь, совсем дрянь.

Я заметил, как слева от двух девушек, подошедших посмотреть, из-за чего все эти вопли, мелькнула черная казацкая шапка, и тут же метко и сильно в меня метнули пацифистский значок. Он угодил мне в лицо, булавкой поцарапал кожу как раз под левым глазом. Когда я резко повернулся, взбесившись до такой степени, что едва не бросился сквозь толпу, негр уставился на меня совершенно невозмутимо.

– Попробуешь еще раз, мужик, я тебе мозги вышибу, – сказал я достаточно громко, чтобы он услышал.

– Кто? – отозвался он, широко ухмыляясь сквозь усы и козлиную бородку.

– Сам знаешь, – сказал я. – Что, поджилки затряслись? Я с тобойразговариваю.

– Жирная свинья, – глумливо процедил он и повернулся к толпе. – Он хочет меня арестовать! Придирается к черным! Ты так всегда делаешь, мистер Полиция?

– Если начнется заварушка, тыу меня будешь первым, – прошипел я, кладя ладонь на рукоятку дубинки.

– Он хочет меня арестовать, – повторил он, на этот раз еще громче.