У меня не было времени на то, чтобы оглядеться, однако я чувствовал, что, кроме меня, в быстро наполнявшемся дымом подземелье не осталось ни души. В горле уже першило, а по щекам текли обильные слезы. Я понимал, что, если в самом скором времени не выберусь отсюда, меня ждет верная смерть. Но слишком спешить тоже было нельзя, иначе я мог бы лишь еще туже затянуть узел.

Стараясь не поддаваться панике, я принялся дергать скрученную ткань то в одну, то в другую сторону. Мой и без того хрупкий запас прочности уходил главным образом на то, чтобы сохранять спокойствие, и хотя в сознании моем царило полнейшее смятение, я вполне владел руками. Дым полностью затмил собою проникавший сверху свет. Действуя исключительно на ощупь, я пытался протолкнуть свободные концы ленты через петли узла.

«Если тебя что-то и держит, так это узы греха», — услышал я слова жрицы, давным-давно покинувшей свое капище. Слова ее звучали как приговор.

Наконец мой палец прошел узел насквозь. Я нащупал рукой петлю, потянул и почувствовал, что она легко скользит. Узел тут же заметно ослаб, после чего развязать остальные петли не составило особого труда, и путы спали с моего тела сами собой.

Поднявшись с лежанки, я нетвердым шагом направился к лестнице. После того как я два дня пролежал на спине, ноги отказывались мне повиноваться, однако радость нежданного освобождения и мое отчаянное положение помогали двигаться вперед. Стараясь не спотыкаться о брошенные бежавшими паломниками предметы и не делать глубоких вдохов, я кое-как доковылял до дальнего угла. Мои руки нащупали лестницу. Я встал на нижнюю ступень, проверил ее на прочность и стал подниматься наверх. Мне казалось, что наверху воздух должен быть чище, однако и здесь все было затянуто густыми клубами дыма. Я выглянул из люка и увидел, что нахожусь в деревянном сарае. За распахнутыми настежь дверьми находился залитый солнечным светом пыльный двор. Подтянувшись на руках, я выбрался наверх и выбежал во двор. Я вновь обрел свободу.

Впрочем, радоваться пока было рано. То ли действие попавшего в мою кровь морозника еще не прекратилось, то ли я оказался в аду. Воздух здесь был таким же спертым и удушливым, как и в подземелье, а над городом, насколько хватало глаз, висело огромное дымное облако. Оно затмевало собой солнце и погружало весь город в мрачные адские сумерки.

Небольшая калитка вела на улицу, по которой бежали какие-то темные фигуры. Я направился к ней, и в то же мгновение у меня за спиной раздался оглушительный скрежет. Балки сарая успели прогореть, и крыша рухнула вниз, похоронив под собой тайный лаз и подземное капище и подняв столб пепла и пыли. Я покинул сарай вовремя.

На улице царил хаос. По улице в разных направлениях с завыванием носились совершенно ополоумевшие и насмерть перепуганные паломники. У многих, из них обгорела одежда, у кого-то почернела и сморщилась от жара кожа, кому-то рухнувшие сверху камни изуродовали ноги и теперь они ползли на руках. Обезумевшая от ужаса женщина продолжала на бегу кормить грудью младенца, не ведавшего о страшном бедствии.

Я посмотрел направо. За клубами дыма языки огня взмывали на такую высоту, словно они сходили с небес. Горячее дыхание коснулось моей щеки, и я почувствовал, как натянулась кожа и как запульсировала под ней кровь. Шум огня доносился отовсюду: потрескивание пламени, грохот падающих друг на друга зданий, вой ветра, силящегося взметнуть огонь на еще большую высоту. Расслышать стук копыт на фоне этих звуков было невозможно, и потому я не слышал его до той поры, пока конь едва не сбил меня с ног.

Из красного дыма вырвался всадник с мечом в руке. Увидев его, я решил, что пожар начался после того, как Кербога отдал город на разграбление. У меня не было при себе никакого оружия, хотя в этом аду даже самый прочный щит лишь обжигал бы руку.