Колетта, опустив глаза, принялась вытирать стол краем фартука.

– Странное у тебя понятие о долге, Ла Шассе, – сказала она. – И о дружбе. Когда-нибудь у нас не найдется для тебя сыра.

– Что? Оставить меня со стряпней Кристины? Ну уж это запредельная жестокость.

– Чтоб ей и в постели быть такой, как на кухне, – рассмеялась Колетта и, толкнув его бедром, ушла.

Откинувшись на спинку стула, Адриан увидел любопытные лица агентов Клейборна.

Господи, нигде не скроешься. Надо поговорить с Кристиной о настойчивости министра и узнать, что она об этом думает.

У нее был живой, восприимчивый ум. Адриану было интересно ее мнение, и он частенько пользовался ее свежим неожиданным взглядом на происходящее. Присущее ей упрямство заставляло ее спорить с ним и играть роль пресловутого «адвоката дьявола».

Адриан задумался над ее упрямством. В августе и сентябре оно было непонятным и совсем его не радовало. Частые перепады настроения Кристины вели к спорам, и он перестал слушать, что она говорит. Ситуация стала почти невыносимой. Кристина кричала, плакала. Адриан суровым окриком заставлял ее замолчать. Так текли недели, превращавшиеся в месяцы.

Но однажды она ответила на какие-то его слова – он уже не помнил, что сказал, – с каким-то оцепенелым спокойствием. Все изменилось. Кристина становилась все более скрытной и молчаливой. Адриан из этого сделал вывод, что заставил ее утихомириться, но не подавил. В молчании Кристины, в ее редких ворчливых репликах он видел безбрежный океан решительности и неукротимости.

Перемены в ее поведении оказались неприятными и нервировали Адриана. Порой у него возникало чувство, что он играет в игру, забыв ее правила. Но игра была все еще слишком заманчива, чтобы остаться одному. Адриан боролся с убийственным молчанием Кристины, пытаясь понять невысказанные вопросы, скрывавшиеся во взглядах и паузах. Досадное занятие – пытаться понять или предсказать эту женщину, но удивительно захватывающее.

В одном Кристина продолжала упорствовать с неистощимым упрямством. С того судьбоносного августовского разговора в гостинице, как только дело доходило до постели, она устраивала сцены. Не нужно ее трогать. И не важно, что в их молчаливой войне объявлено перемирие, что они рады общению, что их необычайно тянет друг к другу. Он должен забыть об интиме, кричала Кристина. Когда они ссорились по этому поводу, ответ Адриана не отличался мудростью, но был решителен: «Не собираюсь, черт возьми!»

С течением времени стало ясно, что ее протесты чисто символические, хотя они обижали Адриана всерьез.

«Нет! Оставь меня!» Он ненавидел эти слова, но его тщеславие праздновало победу, когда Кристина сдавалась и по ее телу пробегали судороги наслаждения.

Однако Адриан не мог отделаться от другого чувства, близкого к негодованию. Он полагал, что в его нежелании жениться на Кристине большой беды нет. Но как бы он себе это ни объяснял, всякий раз, сталкиваясь с необходимостью добиваться ее любви, он чувствовал опустошение. Порой ему хотелось отправить Кристину еще дальше на континент. Пусть там, выкрикивает свое лицемерное: «Не хочу, чтобы ты ко мне прикасался!»

Адриан был настолько вымотан, что уже не мог терпеть ее выходим. Его физически тянуло к ней, а она кричала о насилии. Когда становилось ясно, что он не уймется, Кристина вставала с постели и уходила.

Это случалось не раз, а он чувствовал себя слишком усталым и слишком несчастным, чтобы преследовать ее. В те ночи он спал один, и ему хотелось выплакаться как ребенку. Но Кристина неизменно возвращалась. Она не могла далеко уйти. Частенько, наплевав на чувство собственного достоинства, ему удавалось уговорить ее, и тогда он получал желанный приз. «Черт с тобой!» – наконец говорила она, и за этим следовала полная капитуляция.