Перед самым носом Зины появилось маленькое зеркальце. Это Люба, воспользовавшись остановкой, достала его из нагрудного кармана, посмотрела на себя, потом подсунула соседке.

— Красивая? Как трубочист!

Из зеркала на Зину глянуло покрытое пылью лицо, на котором только глаза светились. Она сняла с головы пилотку, хлестнула ею о колено — раз, другой. С пилотки и юбки поднялось облачко пыли.

— Гляди, что такое? — Люба толкнула Зину в бок.

Колонна приблизилась, и девушки увидели пленных. Грязное рваное обмундирование, щетинистые лица, воспаленные глаза. У одних взгляд хмурый, злой, будто у пойманных волков, у других — растерянный, усталый, безразличный. По этим затравленным взглядам и хмурым лицам, по обмундированию лягушиного цвета и остаткам военных нашивок Зина поняла: фашисты! Сильнее застучало сердце: вот они, убийцы!..

Девушка отвернулась, чтобы не видеть фашистов, так противно было ей смотреть на них, так загорелось гневом сердце! Когда через несколько минут она опять посмотрела на дорогу, то от удивления широко раскрыла глаза: пленные улыбались ей, махали руками, кричали:

— Арматей Роший — ура! Фэтэлор совьетичэ — ура!

— Жос ризбоюл!

— Антонеску, Гитлер — капут!

Зина увидела, что возле них нет конвоиров, да и внешне они выглядят по-иному: чернявые, оживленные. Идут не колонной, а бредут толпой.

Да это же румыны!

Откуда-то из середины толпы донеслись звуки губной гармошки. Задорная, веселая мелодия зазвучала над дорогой.

— Слышишь, поют! Играют!

— А что им? Отвоевались. Знают, что домой отпустят. Румыния-то повернула оружие против немцев. Вот и радуются! — объяснил лейтенант Ляхов, выбравшись из машины.

Румыны прошли. Седая пыль поплыла за ними, закрыла от глаз.

Машина вносовцев опять побежала по степному простору.

Девушки попробовали затянуть песню. Из этого ничего не вышло: пыль лезла в горло, приходилось откашливаться, и песня угасла.

Солнце палило нещадно. От жары, от тряской езды у Зины начало ныть все тело. Зина долго хранила чистый платочек. Теперь достала его и вытирала им потное лицо. На какое-то мгновение от этого будто становилось легче, но только на мгновение.

«Хотя бы быстрее приехать!» — вздохнула девушка.

Они уже пересекли выжженную солнцем и разоренную войной Бессарабию, промчались мимо разбитых немецких танков, пушек, смятых автомобилей, видели разрушенные дзоты, порванные проволочные заграждения, вытоптанные кукурузные поля, на которых еще валялись трупы незадачливых фашистских вояк. Давно переехали Прут. Дорога теперь была не седая, а рыжая, появились рощицы, и справа замаячили какие-то возвышенности, покрытые лесом…

Кончиком платочка Зина выбирала пыль из уголка глаза. Слезы вперемешку с потом скатывались на щеку. И надо же было маленькой пылинке так врезаться в глаз, что Зине показалось, будто она слепнет. Глаза закрылись, слезы побежали сильнее. Не помогал ни платочек, ни то, что Зина терла глаз кулаком.

И вдруг — то ли острая пылинка сама выскользнула, то ли ее смыло слезами — Зине стало легче. Встряхнув головой, она раскрыла глаза. Но тоненькая ослепительно-серебристая пылинка все еще виделась ей. Да что же это? Опять что-то залетело в глаз? Нет, боли никакой! А серебристая черточка не исчезала. Наоборот, она все увеличивалась, росла… Девушка поняла: на горизонте самолет — но чей?

— Воздух!

Теперь уже хорошо стало видно, что в небесном океане плывет не пылинка, а серебристый крестик. Он быстро увеличивался, направляясь к шоссе.

— Разведчик!

— «Юнкерс»!

Восклицания девушек слились со стуком кулаков Давыдовой по кабине.

Дверка открылась.