Пустая фантазия, но Геринг с удовольствием на нее отвлекся, уминая огромную порцию колбасы и яиц.

Тот человек вызволит их и спасет или предаст, заставив заплатить жизнью за свою доверчивость?

Бом! Бом! Бом!

– Прекрати стучать! – велел Курт Фишер, старший из белокурых братьев.

Ганс бряцал ножом по тарелке, на которой лежали огрызок яблока и сырные корки – остатки их жалкого завтрака. Он постучал еще пару секунд и отложил нож.

Братьев разделяли не только пять лет, но и противоречия куда серьезнее возрастных.

– Он донесет на нас из-за денег. Или потому, что опьянен национал-социализмом. Или потому, что сегодня воскресенье и ему захочется на кого-нибудь донести.

И ведь с этим не поспоришь…

– Еще раз спрашиваю, к чему спешка? Почему именно сегодня? Я хотел бы встретиться с Ильзой. Ты ведь ее помнишь? Она красотка, не хуже Марлен Дитрих.

– Ты что, шутишь?! – раздраженно спросил Курт. – Наши жизни на кону, а ты сохнешь по грудастой девке, с которой знаком меньше месяца.

– Давай лучше завтра. Или после Олимпиады? Некоторые будут рано уходить с соревнований и выбрасывать дневные билеты. Мы сможем попасть на вечернюю программу.

Олимпиада, дело наверняка в ней. В жизни молодого красавчика Ганса появится еще немало Ильз. Ни красотой, ни умом девушка не блистала, а вот по стандартам национал-социализма считалась распущенной. Ганса же беспокоило то, что из-за побега из Германии он пропустит Олимпиаду.

Курт вздохнул с досадой. Его младшему брату девятнадцать, в таком возрасте молодые люди занимают ответственные должности в армии или в торговле. Увы, Ганс родился импульсивным мечтателем, да еще с ленцой.

«Что же делать?» – думал Курт, споря уже не с братом, а с собой.

Он положил в рот кусок черствого хлеба. Масла они не видели неделю. Еды вообще почти не осталось. На улицу Курт выходил неохотно: он чувствовал себя беззащитным, хотя, как ни странно, куда уязвимее братья были в квартире, за которой, возможно, приглядывали гестапо или СД.

Как ни крути, дело только в доверии. Решиться или не решиться?

– Что-что? – спросил Ганс, удивленно подняв бровь.

Курт покачал головой. Он не подозревал, что говорит вслух. Вопрос адресовался тем двоим, которые единственные на свете могли дать честный и здравый ответ, – родителям. Но Альбрехта и Лотты Фишер рядом не было. Социал-демократы, пацифисты, два месяца назад они отправились в Лондон на мирную конференцию. Перед самым возвращением супруги выяснили, что их имена в списках гестапо. Тайная полиция намеревалась арестовать их прямо в аэропорту Темпельхоф. Альбрехт дважды пытался проскользнуть на родину за сыновьями, сначала через Францию, потом через Судетскую область Чехословакии. Обе попытки провалились, во второй раз его едва не арестовали.

Родители устроились в Лондоне у коллег, подрабатывали уроками и переводами. Расстроенные неудачами, они сумели переслать сыновьям пару писем, настойчиво советуя уезжать из Германии. Но у Курта с Гансом отобрали паспорта, в удостоверениях личности поставили особые штампы. Во-первых, они дети пацифистов и убежденных соци; во-вторых, гестапо завело досье на самих юношей. Молодые Фишеры разделяют политические взгляды родителей, посещают запрещенные свинговые и джазовые клубы, где играют негритянскую музыку, где девушки курят, а в пунш подливают русскую водку.