|
Очень мало. Не у каждого ярла жил скальд, и не на всяком тинге собиралось их больше трёх. Даже на всеобщем собрании всего севера, альттинге, скальдов с не хватило бы, чтобы собрать команду на один драккар. А было их мало потому, что к каждому, кто чувствовал в груди бурление божественного мёда и только начинал складывать первые строчки, или делал себе первую грубую лиру, или ещё каким образом начинал мучить окружающих, оправдываясь своей тягой к поэзии — к такому человеку всегда приходил Брагги. Бог являлся лично. Он не был так суров, как Один, могуч как Тор, или впечатляющ как Фрея. Но он был бог. И потому, подобная встреча запоминалась надолго. Но редко кто рассказывал об этой встрече. Многим Брагги честно говорил, если им достался не тот мёд. Другим — советовал и поощрял. Но эта первая встреча скальда с богом поэзии не была и вполовину так волнительна, как вторая. Пройдя долгий путь, обретя признание и известность, скальд мог ждать повторного визита бога застольных речей и шуток. Но в этот раз Брагги мог и не оказаться таким хорошим собеседником, каким он бывал обычно. С божественной язвительностью и мудростью бессмертного, Брагги мог растоптать в пыль труд всей жизни, высмеять то, что человеку казалось лучшим из созданного им, и вынести вердикт — ты недостоин своего дара. И это страшное проклятье. На севере, целесообразность была условием выживания, а самоотдача во имя всей семьи или всего клана естественным свойством каждого. И потому человек, одарённый для пользы всех людей, но не сумевший оправдать ожидания и сделать нужное для всех, становился проклятым богами. С этого дня никто не даст ему еду, разве что из жалости кинет на землю как собаке. Не пустит в свой дом. Не заговорит. У таких отверженных ещё остаётся призрачный шанс вернуть себе расположение Брагги, пройдя через лишения и бедность, но обретя глубину понимания и душевного сопереживания.
В первый раз являлся Брагги, в голосе соловья. Во второй рах, только через свои изображения, в живую же бог безвылазно сидел в Браггихольме — священном холме, насыпанном в незапамятные времена. Там, за высоким частоколом, стоял огромный пиршественный зал, и туда же приглашались достойнейшие во время альттинга. В остальное время, если у тебя были основания считать, что тебя должен вот-вот посетить бог, приходилось таскать с собой его изображение. Но не такое же уродливое как на лире Атли! Хродвальд снова неодобрительно покачал головой. Между тем, братина сделала полный круг, и Клёнг вылил в неё остатки мёда, что ещё оставался в бочонке. Северяне захмелели, смех и разговоры сливались в громкий гул. Атли перестал наигрывать простенькую мелодию, ударил по струнам и прочистил горло. Это послужило сигналом, все притихли и повернулись к скальду. На тех, кто шумел, шикали. Атли снова ударил по струнам, а потом начал ловко перебирать их, притоптывая в такт ногой. Хродвальд узнал мелодию и, перекрывая вступление, крикнул: — Клёнг, тащи того пива, что мы взяли сегодня на берегу! Сейчас оно будет очень кстати! — со всех сторон послышались одобрительные крики. — Но только один бочонок! Атли проиграл вступление ещё раз, и к тому моменту, как он затянул первую строчку своей знаменитой застольной песни, уже почти все сжимали в руках кубки с пивом, которое оказалось весьма неплохим. — Ойле — начал Атли и рваный ритм лиры потонул в рёве присоединившихся к нему голосов — ойле ойлла! — тут Хродвальд заметил Клеппа, который, словно оправдывая своё прозвище, хмуро сидел в отдалении. Ярл протолкался к пиву, принял из рук Клёнга большой деревянный кубок, и отправился к Клеппу. В процессе ярл громко хохотал, хлопая по плечам команду, ловко притопывал, но очень тихо подпевал: «Черные тучи грохочут в дали, Словно разгневанный Йотун кричит!» Хродвальд знал, если уж ему и достался мёд поэзии, то разве только тот, который Один умудрился съесть дважды. |
