Это было досадно, ведь выходило, что до того как они с Брунгильдой поженятся, новый меч взять совсем неоткуда.

При мысли о Брунгильде губы ярла растянулись в глупой улыбке. Он вспомнил, как в последний день отъезда их Херверстадира, когда Хродвальд уже сидел на Черноспинке, Бруегильда вынесла ему молоко в крынке.

— Глотни парного молока на дорогу, я надоила его сама. Оно вкусное, пробовала — улыбаясь, сказала Брунгильда.

— Я вижу что ты пробовала — засмеялся Хродвальд. Над верхней губой Брунгильды были следы. Брунгильда вытерла лицо рукавом, и тоже засмеялась.

Хродвальд принял крынку, отпил глоток, и отдал обратно. И тронул пятками бока Черноспинки отправляя лошадь домой, но тут Брунгильда, отбросив отданную ей Хродвальдом крынку с молоком прочь, ухватилась левой рукой за узду коня, и принудила Черноспинку встать. Ей это удалось, хоть девушку и протащило пару шагов по земле. Потом Брунгильда протянула правую руку, и схватила Хродвальда за кожаную перевязь на груди, на которой висел его щит, и притянула за неё ярла к себе. Хоть Хродвальд и не сильно сопротивлялся, но подумал, что даже если бы он и сопротивлялся, то наверное, Брунгильда бы смогла его превозмочь. Жарко и дико впилась Брунгильда в губы молодого ярла поцелуем, а потом оттолкнула его, вместе с Черноспинкой прочь. Лошадь, обиженно фыркнув, потрусила к воротам Херверстадира.

— До встречи! — крикнула Брунгильда своим красивым, низким и сильным, как гул моря, голосом. А растерянный Хродвальд так и не нашелся с ответом, пока не отъехал слишком уж далеко. Надо было хоть рукой помахать, ну что за остолоп! Злость на себя вернула Хродвальда в настоящее.

Они дошли до самой высокой точки тропы, тут она огибала поросшую кривыми деревьями скалу, и начинала спуск к долине, в которой уже виднелся огонек стадира. Словно маня усталого путника, недалеко от тропы, лежал на вид удобный плоский камень. Укрытый ветвями и камнями от ветра, он даже на вид выглядел удобным.

— О, я вспомнил! Я же должен этому подонку Одду Пастуху тюк шерсти. Смотрите по сторонам парни, найдете монету или украшенье, скажите мне. Я узе знаю кому его отдать! — Хродвальд хохотнул вместе со всеми. Нарви хохмил с того момента, как Алкина предупредила их об опасности. Хродвальд с удивлением вспомнил, что в драккаре Нарви почти не говорил. Не иначе как лучник прячет за смехом страх. Ярл это запомнил.

И все же Хродвальд нервно оглядел траву в поисках манящих монет, и веток, на которых висят бесхозные ожерелья. Хродвальд помнил истории про такие нежданные находки, рассказываемые за рукоделием у очага, долгими зимними вечерами. Наивный счастливчик хватал находку и нес домой, и следующей же ночью приходил драуг, скребя когтями по стенам, ища дверь. Драуги видят мир иначе, и можно обмануть их, если знать как. Вот об этом, а не для для страха, и травили эти байки старые женщины, уча молодежь как не дать воплощенной смерти утащить себя во тьму.

— Там! — вскрикнула Алкина, показывая на тот самый плоский камень. Иногда ярл вспоминал тот случай, и всегда приходил к мысли, что если бы не она, они бы просто прошли мимо. Но на этот крик, как на предупреждение об опасности, они остановились, и присмотрелись к камнб повнимательнее.

То что в первый момент казалось лишь глубокой тенью, от скал и веток, под пристальным, внимательном взглядом, оказалось словно бы жирной, черной грязью. Поняв что его видят, драуг перестал таиться. На поверхности темной лужи показалось тельце младенца. Перевернутый вниз лицом, он плакал. Не плакал даже, а кричал, жалобно и отчаянно, как попавший в силки заяц.

— Как же он плачет, у него же лицо в воде? — удивился Клепп. Хродвальд удивился Клеппу. Как здоровяк может думать о… Вообще может думать, когда тут такое.

Словно услышав Клеппа, младенец вынырнул, и посмотрел прямо на Хродвальда.