— Он прав, — произнес Фомин после недолгого размышления. — Сказки сказками, а в жизни все иначе. И куда как сложнее. Прискакал добрый молодец, отоварил змея мечом по башке — и вся недолга… А как быть, если змей не пожелает, чтобы его били по башке? И если меча под рукой не оказалось?

— Ну, про Кощея-то ты можешь нам что-нибудь сообщить? — спросил Тимофеев. — Хотя бы какой он.

— Не ведаю, — сердито ответил Осен. — Сам не сподобился узреть. А который узрел — тому не рад был.

— Что известно про чудище?

— Зело страшное. К мосту пойдешь — налетит, сожрет. Назад отвернешь — догонит, стопчет. Единое избавление — в траве схорониться, оно за Кощееву Мороку заступить не смеет.

— Странно, — сказал Тимофеев. — И часто добрые молодцы к мосту хаживали?

— Этим летом ни единого не было, — горестно промолвил Осен. — Вы первые. И мнится мне — последние… — он шмыгнул носом. — Деву жалко. Пропадет… Сам бы пошел, но ведаю — не совладать мне с чудищем.

— Предрассудки! — воскликнул Тимофеев. — Ну что способно победить человека, сильного своим разумом? Послушай, Осен, а что, если никакого чудища и нет?

С этими словами он решительно подхватил чемодан и ступил на такыр.

— Вот видишь, — заявил он радостно. — Стою, и никто на меня не кидается. Вот еще подальше отойду…

Его лица коснулись жирные клочья тумана, резко пахнуло падалью. На миг он заметил круглые от ужаса глаза Осена, встревоженное лицо Фомина, его застывшую руку с папиросой… И все пропало.

— Эй! — крикнул Тимофеев. — Где вы?

Он удалился от спасительной травы не далее чем на два шага. — Но повсюду, куда бы ни упал его взгляд, проспалась гладкая рассохшаяся кора, над которой курился омерзительно вонючий туман. Тимофеев метнулся было назад, оступился и упал на чемодан, больно ушибив колено. Все рассуждения о будущих потомках вроде Анны из тридцатого века, якобы суливших предку спокойное семейное благополучие, теперь показались Тимофееву по меньшей мере беспочвенным. Ему сделалось жутко.

— Коля-а! — заорал он, сложив ладони рупором. — Света-а! Помогите!

Он остался один. В самом сердце Кощеевой Мороки, на растерзание поганому чудищу, на поругание неведомому Кощею. На горе всем родным и близким, включая навеки утраченную девушку Свету.

— Мама-а-а!!! — истошно крикнул он.

— Чего ты паникуешь? — послышалось где-то рядом, а затем из гнусного марева появился уверенный, как обычно, и надежный, словно булатная сталь, Николай Фомин, с ретромотивом на плече и недокуренной папиросой в зубах. Верный друг, который никого и никогда не покидал в трудную минуту.

Тимофееву хотелось броситься Фомину на грудь, расцеловать его. На глаза ему навернулись слезы счастья, но спасительный туман скрыл это проявление слабости от чуждого излишним сантиментам бывшего морского пехотинца и очень правильного мужика.

— Коля… — умиленно прошептал Тимофеев. — Ты пришел.

— Было бы подло, если бы я остался. Из-за меня же заварилась вся эта каша. Хотя сейчас уже не во мне дело. Надо выручать девчонку. Очень уж не понравились мне эти намеки на Кощея… — Фомин повел носом и поморщился. — До чего же похабно смердит!

— Интересный оптический эффект, — заметил Тимофеев, понемногу успокаиваясь. — Неудивительно, что здешние добрые молодцы опасались соваться к мосту.