— Куда уж мне в эти дела соваться! Сил нет, поясницу ломит… Думал я людей собрать, так они не слушаются.

— Значит, для губернатора ты сумел отряд наскрести, а Бугасаю твои люди помогать не желают? — с ехидцей спросил Салават.

— В том-то и дело, что не желают, кейяу. Никак не могу их уговорить… — прикинувшись простачком, промямлил Кулуй и развел руками.

— Ну уж коли твои люди тебе подчиняться не хотят, какой же ты старшина после этого? Скажу-ка я Питрау-батше, пускай указ напишет…

Кулуй Балтас затрясся от злости.

— Не имеешь права меня моего чина лишать!

— А я тебе покажу, что имею! И не вздумай противиться, не то я тебя в острог свезу, а заместо тебя другого человека старшиной поставлю.

Кулуй Балтас понял наконец что с Салаватом шутки плохи, и принялся лебезить перед ним.

— Ладно, ладно, кейяу, сделаю все, как велишь. Ты только подскажи, чем мне Бугасаю пособить.

— Чем пособить, говоришь? Привези часть скотины, которую ты в лесу прячешь. Вырой золото и серебро, что на берегу Карыша закопал!

— Такого богатства у меня отродясь не водилось, — пролепетал Кулуй Балтас, чуть не плача.

— Не прикидывайся бедненьким, кайным. Не отпирайся, я ведь знаю, что ты все припрятал! Мне твои люди доложили.

— Пустое болтают, говорю тебе. Если не веришь, то сам…

Но Салават, не желая больше слушать, лишь досадливо от него отмахнулся.

— Ну хватит! Если не привезешь к утру то, что я требую, тогда уж пеняй на себя, кайным, — пригрозил он и, увлекая за собой свой отряд, припустил коня.

Выехав за околицу, всадники проскакали еще несколько верст и у подножия небольшого холма устроились на привал. Здесь Салават написал от имени царя Петра Федоровича манифест и разослал по окрестным аулам гонцов.

Наутро в лагерь повстанцев один за другим потянулись со всех концов Кыр-Таныпской волости люди. Только старшины не было видно. Салават послал за ним группу верховых. Те очень быстро вернулись и сообщили, что Кулуй Балтас бежал в расположение отряда Михельсона. Салават был вне себя от ярости.

— Вот тварь продажная! Перевернуть все его хозяйство вверх дном, найти припрятанные ценности и отправить их в ставку Питрау-батши, — приказал он сотнику.

В стан Салавата прибывали не только молодые джигиты, но и вызвавшиеся участвовать в восстании пожилые мужчины. Когда вокруг отряда собралась целая толпа, он обратился к войску с воззванием.

— Акхакалы, агай-эне, соратники мои! После восстания Батырши прошло без малого двадцать лет. Надеясь на посулы Абей-батши, мы все это время держались, не выступали. Делали то, что приказывали нам русские турэ. Требованиям их не противились, отдавали последнее. Но жадность урысов не убавилась, они притесняют нас так, что дальше некуда. Русские баи, пользуясь нашей беспечностью, заполонили весь Башкортостан. Сотнями, тысячами они угоняли наш скот. Не проходило и дня, чтобы они не убивали наших мужчин, не глумились над женщинами, не отправляли детей на чужбину… Один только майор Бахметов с трехсотенной командой сколько аулов дотла спалил, а проживавших там башкортов расстрелял вместе с ребятней. Нет больше сил терпеть зверства царевых прислужников. Поэтому мы поднялись против них. Мы не имеем права сложить оружие, пока не добьемся полного освобождения!..

— Правильно!

— Смерть — за смерть, кровь — за кровь!

— Пока мы, башкорты, не избавимся от гнета урысовых баев, воли нам не видать! — шумели люди.