Горничная проводила Аксёля до дверей. На улице мужественно мёрз Вольдемар Плаксин.

— Бегмя бежим! — скомандовал он.

И они, в самом деле, побежали бегом до самого манежа. У Аксёля нос не успел замерзнуть. Так и влетели в манеж — раскрасневшиеся, окутанные паром.

— Опоздали, — без эмоций проговорил Плаксин.

Среди опилок и конских яблок граф фон Бюрен беседовал с господином Тофана. То есть, прости господи, с обер-гофмаршалом Лёвенвольдом.

— Но ты иди, рискни, — Плаксин толкнул Аксёля в спину.

Аксёль направился к этим двоим, ожидая, когда они закончат разговор и у него появится право открыть рот. Они говорили по-французски — не иначе, для того, чтобы не поняли слуги, — и до Аксёля донёсся обрывок длинной французской фразы, произнесённой гофмаршалом горько и нежно:

— Кровь моего разбитого сердца давно ушла в землю и проросла травой, которую щиплют твои кони…

На что Бюрен отвечал ему на своём отрывистом лоррене:

— Какое сердце, Рене? У нас у каждого давно своя война…

— Не называй меня так! — зашипел гофмаршал.

— А как тебя называть? Герр Тофана? — Бюрен не улыбался, но чёрные глаза его смеялись. Гофмаршал повернулся, плавно, как механическая фигурка на табакерке — взметнулись веером золотые одежды, — и вылетел пулей прочь, осыпав замершего Аксёля метелью золотых блёсток.

— Давно ждёшь? — увидал Аксёля Бюрен.

То есть раньше совсем не видел, во все глаза смотрел на другое.

— Нет, ваше сиятельство, — смиренно отвечал Аксёль по-французски, как и было условлено.

— Ну и?.. Да или же нет?

— Да, ваше сиятельство, — перешёл Аксель на шепот. — Яд аква тофана. Покойный принял его месяц назад…

— Я знаю, не продолжай, — прервал его Бюрен. — Это именно тофана, ты уверен?

Аксёль лишь кивнул.

— И я знал это, старый дурак, — проговорил сам себе Бюрен. — Спасибо тебе, кат Пушнин, за службу. Деньги возьмёшь у Плаксина, — граф ударил себя стеком по голенищу бесценного замшевого сапога, подозвал своего гнедого ахалтекинца и птицей взлетел в седло.

Ей-богу, это было очень красиво! Это завораживало — почти как публичная казнь.

Аксёль вернулся к Плаксину и ответил на его вопросительный взгляд словами молодой вдовы Масловой:

— И — ни-чего.

— И господин Бирон наказал господина Лёвенвольда за гибель своего обер-прокурора? — спросил Ван Геделе, уже прекрасно зная, что нет.

— Нет. Конечно же, нет. Бирон не защитил Маслова, не уберёг его, не остерёг — что такая его смелость опасна и может кончиться смертью. Он загребал жар чужими руками, и ему нравилось. А когда его орудие уничтожили — даже не наказал убийцу. Потому что не пожелал ссориться.

— Не то, Аксёль. Этот убийца господину Бирону дороже, чем все его протеже. Быть может, даже дороже всех.

— Мне нет дела, — скривился Аксёль, — до его пристрастий. Он должен был защитить. Он должен был наказать убийцу. И знаешь что? Такие гордые и неистовые господа, такие игроки, как мой господин Бирон, всегда оканчивают свой блистательный путь у нас в крепости. Я не простил ему подлости, и я жду его. В своём цвингере…

— Берегись, Аксёль! — Доктор осторожно положил руку кату на плечо. — Ты же не говоришь об этом никому? Люди разные кругом, особенно наши канцеляристы. Ты можешь сам оказаться на собственной дыбе.

— И кто будет меня пытать? — рассмеялся Аксёль.