Обер-гофмаршал Рене Лёвенвольд вернулся в свой дом из будуара прекрасной Нати. Просто прошёл через заснеженный сад, пока его запряжённая шестёркой коней пустая карета выписывала затейливые вензеля на узкой набережной. Ведь так быстрее — просто перейти в соседний дом через калитку.

Щека у Рене ещё горела от жестокой пощёчины.

«Неблагодарный! Я ведь сделала это ради тебя, Рене! — восклицала разгневанная красавица. — Ты ещё будешь умолять! Всё кончено между нами, раз и навсегда!»

Таких сцен у них уже за этот год было три, а год только начался. Наутро Нати протрезвеет, одумается и примется умолять сама. И он сможет в который раз ответить на её стенания словами старой жестокой баллады, авторства битого кнутом пажа Столетова:

Когда-то кудрявый нежный Столетов исполнял эту песенку для кавалера де Монэ, аккомпанируя себе на клавикордах. А теперь лысый растолстевший пиита подвизается под боком у столь же толстой цесаревны Лисавет. Если ещё от пьянства не помер. А где кавалер де Монэ — и вспоминать не стоит.

Рене сбросил шубу на руки лакею и поднялся по лестнице в покои. Стол в обеденном зале сервирован был фарфоровыми морковками и рыбами, глазированными обманками работы итальянца Палисси, каждая тарелка ценою в небольшой крестьянский хутор. Гофмаршал никогда не ужинал дома, боялся за знаменитую свою тонкую талию. Рене кончиками пальцев погладил по хребту особенно изящно изогнутую рыбку, белую в изумрудной перепутанной осоке. Рыбка-обманка, ложная добыча среди переплетённых трав, намертво приклеенная глазурью ко дну тарелки…

Кейтель ждал его, как всегда по вечерам, вернее, уже в ночи, перед зеркалом. Дворецкий снял с хозяина палево-золотой парик, переменил расшитые золотые туфли на мягкие, домашние. Расчесал волнистые волосы с красивыми, словно бы нарочно нарисованными, серебряными прядями, и Рене тут же привычным жестом заправил волосы за уши.

На невысоких колоннах по обеим сторонам зеркала красовались два золотых пупхена, вычурные, нелепые, всем своим видом попирающие тонкий стиль лёвенвольдовской спальни. То были, конечно, не ангелы равновесия и не ангелы благовещения. Всего-то навсего те самые пупхены де Монэ, когда-то подаренные кавалеру сердечным другом Артемием Волынским. Взятые из дома казнённого кавалера на память матушкой Екатериной. И отданные ею потом капризному любимцу Рене Лёвенвольду, просто потому, что мальчику очень хотелось такую игрушку.

— Доктор мой спит?

Рене стёр с лица краску, кожа у него была вымороченная от грима, как у старых актёров. И тёмные без золотой туши ресницы и брови на пепельном лице казались трагическими.

— Почивает, — согласился Кейтель. Он медленно и бережно выпутывал господина из многослойного придворного кокона, словно чистил луковицу — кафтан, жилет, галстук, манжеты, тонкая, почти прозрачная испанская рубашка.

— Разбуди, а? — попросил Рене совсем по-детски, капризно. — Скажи, что зубы отклеились.

— Разбужу, как милости вашей будет угодно.

Кейтель накинул на плечи хозяину золотой шлафрок, с отеческой улыбкой поклонился и вышел вон.

Рене поплотнее завернулся в шлафрок, забрался в постель, под полог, и по одной сбросил с ног мягкие тапки — столь задорно, что они далеко отлетели. Выкопал из-под подушки длинный ажурный шарф и сундучок с нитками и спицами, разложил — шарф размотался до пола — и принялся вязать. Он считал петли, поминутно взглядывая на дверь.

— Откройте рот, сиятельство, и скажите «а», — доктор Климт, лохматый со сна, в полосатом халате, влетел в спальню, усы его сердито топорщились, как зубная щётка.

Рене отложил вязание, покорно открыл рот, Климт потрогал острые кошачьи клычки.

— Ничего не отклеилось, всё держится, вы паникёр, сиятельство.