Пастор даже рассердился.

— Вы не исповедуетесь сейчас, сын мой, вы грешите, — сказал он кратко и зло, вставая с кресел. — Я говорил вам и прежде, эта ваша дорога — дорога в ад. А вы опять. Сойдите с сего пути, раскайтесь, одумайтесь — и я вернусь к вам снова, и выслушаю вас, и отпущу прегрешения. А пока что вы попросту не желаете отказаться, напротив, вы желаете погружаться в адское пламя ещё и ещё.

Герцог пожал плечами, сердитость пастора его то ли забавляла, то ли огорчала, но точно не злила. Он перестал рисовать ноги на полях своей книги и теперь всего лишь штриховал какие-то полосы и клетки, похожие на шотландский тартан. Он и забыл, кажется, что Фриц здесь. Выговорился, отвёл душу — как будто прошептал свою тайну в глухой колодец — и довольно.

Пастор наклонился, погладил заворчавшую золотистую Флорку и вышел вон — без прощания и даже без поклона.

Но герцог и не заметил, был пастор, нет пастора, какая разница.

Влетел, как бабочка, на мгновение, на секунду, трепеща жемчужными крылами, но ведь для того лишь, чтобы ужалить.

— Ах, я на минуточку, принцесса Аврора, ведь он будет здесь вот-вот, и ему нельзя меня видеть.

— Кто будет, Шетарди?

Давний дружочек цесаревнин, французский посланник, кудрявая овечка нежнейшая, но с острыми ядовитыми клычками. Лисавет смотрела, как он гарцует от окошка к окошку, вглядываясь — не едет ли? — кого он там опасался и ждал. Шетарди был в шубке, в пушистой шляпе, так и не снял, не разделся, спешил — подлететь к Авроре, царапнуть зубками и отбежать прочь.

— Регент собирается к вам, ваше высочество, — пояснил Шетарди, — выразить скорбь. Излить посильно.

— Спасибо, что сказал, посол, — уловила Лисавет порхающую бабочку за рукавчик, притянула к себе, потрепала по щеке, глядя в неверные ангельские глаза, — я подготовлюсь, надену траур. А то всё в домашнем, неловко… Спасибо.

Вчера соперница её, тётка-кузина, Аннушка Ивановна, умерла. Все уж знали. Камень в тёткином животе рос-рос, да и дорос до самого сердца. Тётушки не стало, но остались царь-младенец, и регент-герцог, не с самой выигрышной комбинацией карт на руках, но зато с тузом в рукаве. Значит, он едет, уже тотчас, на другой день после смерти своей хозяйки, скрепить их с Лисавет прежний уговор.

Шетарди трепыхнул крылами, тихо рассмеялся, лозой качнувшись внутри распахнутой шубы.

— Как же его светлость к нему кинулся вчера! Через всю залу! — с придыханием пролепетал он. — Не говорил с ним три месяца, а вчера — к одному ему. «Государыня умирает, что же мне делать?» Так познаются люди…

Лисавет не стала переспрашивать, к кому же кинулся светлость, поняла. Что ж, не знающий толком регламента герцог обратился с вопросом к распорядителю церемоний — как вести себя в подобном случае? Когда государыня умирает и башня падает — вам на голову. Это разумно и логично, спросить совета у человека, уже похоронившего двух своих хозяек. Принцессу Софию-Шарлотту и царицу Екатерину. Он наверное знает.

— И что ответил ему Ренешка?

— Обер-гофмаршал сказал лишь: «Я не знаю, что делать». Он сам растерялся, даже не столь от смерти, сколь от сего стремительного движения, полёта через всю залу. Он и не ждал уже…

— Спасибо, друг мой!.