«Содомит, — подумал про пастора Ван Геделе, — быть может, и не осознающий того о себе, но содомит».

— Вы пастор, божий человек, куда вам девочек, — сказал он устало, снимая пасторскую дрожащую лапку со своего рукава. — И потом, скажу вам как доктор, от здешних девочек можно получить такой букет — с ним не сравнятся даже розы в этой вазе.

Доктор кивнул на пышнейшую бумажно-розовую гирлянду, из вазы ползущую вдоль стены, сложил выигрыш в кошелёк и собрался было идти в прихожую за шубой и шляпой, но пастор вился вокруг, не пуская.

— Хотя бы выпьем вдвоём, ведь вы сами желали тогда, в крепости, напиться…

— Вам уже довольно пить, отче, может, мне стоит проводить вас до дома?

— О, да! — обрадовался пастор, наивно полагая, что вот дома-то и ждёт их самое интересное.

— Фриц, кыш!

Белая, с коготками, рука приподняла пастора за шкирманчик и решительно отставила от доктора в сторону.

— Кыш, и чтобы мы тебя больше не видели! — решительно проговорил старший и первый камергер Лопухин и тут же порывисто и страстно заключил доктора в объятия и в облако духов, винного перегара и золотистой пудры. — Ах, Яси, Яси, соседушка! Прав я был, что не поверил в ту твою московскую смерть! Герои не умирают, и боги не умирают…

О, этот был ещё пьянее пастора. Ван Геделе осторожно приобнял красавца за плечи, ведь камергера не отряхнёшь прочь от себя, как бы пьян он ни был.

— И кто же ты теперь, в новой жизни, по ту сторону Стикса? — спросил, чуть отклоняясь, но не разжимая объятий, прекрасный Степан.

Доктор оглянулся — пастора след простыл, сбежал, убоявшись золочёного дебошира.

«Кто же отвезёт меня домой? — подумал, тоскуя, доктор. — Ведь с выигрышем не пойдёшь по улицам пешком, здесь только того и ждут. Что ж, сяду на хвост этому пьянице».

— Я третий Леталь на Заячьем острове, — сказал он Степану, грешным делом желая того попугать.

Но камергер несказанно обрадовался и стиснул доктора ещё крепче прежнего:

— Так это ты! Соседушка, мой свет! Фортуна, нежданный подарок!..

От обращения «мой свет» доктора привычно замутило.

Лопухин же выпустил его, и осоловелые маслинные глаза вдруг за мгновение сделались разумными и ясными, заблестели, как чёрная вода, схваченная холодом:

— Пойдём, пошепчемся, чтобы не при всех. Давай взойдём на балкон…

— На балкон — зимой?

— Нас завернут в шубы, — и он крикнул в полуобороте слуге. — Мальчик, наши шубы! Пойдём же, Яси, клянусь, не пожалеешь.

Полукруглый балкон был расчищен от снега. Здесь даже горели две масляные неяркие лампы. Прибежал слуга, накинул обоим гостям на плечи шубы и канул, как не был. Красавец Степан раскурил трубочку, запахнулся поплотнее в пушистый мех.

— Теперь нас не слушают, и мне довольно придуриваться. Я ведь не так и пьян. Хорошо, что ты — это оказался именно ты, Яси!..

Доктор смотрел на этого человека, одновременно завидуя и чуть-чуть жалея. Камергер Лопухин был старше его, но выглядел куда моложе и лучше, точёный греховодник без возраста. Он сдвинул маску на лоб, как будто нарочно хвастаясь — гляди, каков. Ни морщин, ни мешков под глазами, округлые нежные щёки и детские румяные губы, всегда чуть приоткрытые, словно произносящие бесконечную наивную букву «о». Как будто он продал дьяволу душу за вечную прельстительную молодость.

Но он разменял, даже не душу, репутацию, доброе имя, и с Москвы, и ещё до Москвы.