Камеристка во все глаза смотрела на следующего красавца — ещё лучше первого. Из первого красавца могла бы получиться недурная барышня, а вот из этого — ну никак. Таков уж он был, тёмный, суровый, мужественный, точная копия герцога, их хозяина.

Генерал Густав Бирон подошёл к Бинне и склонился к её перчатке, перепачканной грифелем:

— Здравствуй, сестрица.

— Здравствуй, Густель.

— Разрешишь побыть недолго твоим чичисбео? — спросил, смущаясь, молодой военный.

— Что ж, оставайся, — позволила равнодушно Бинна.

Густав отобрал у камеристки ящик с принадлежностями и добродушно подтолкнул девушку к карете.

— Беги, Катька, грейся, — и с почтением обратился к госпоже художнице: — Прошу, маэстро. Что прикажете мне делать?

Бинна с серьёзным лицом подала ему сломанный карандаш и сама взяла из ящика новый.

Густель фон Бюрен, как жаль, что нельзя нарисовать тебя — такого, каков ты сейчас, бесхитростного и блистательного, призрак столь стремительно исчезающего, уходящего из рук Гензеля фон Бюрен. Гензель любит замирать на мгновение в зеркальной анфиладе — и зеркала покорно и бесконечно повторяют его гордую фигуру, правда, чем дальше, тем бледнее и хуже. И Бинне всё кажется, что когда-нибудь коридоры совсем украдут его, оставив в её руках лишь вереницу бледнеющих двойников.

— Ты просто подавай мне то, что я попрошу, — сказала Бинна ласково, но без улыбки.

Госпоже герцогине не пристало открыто радоваться такой вот нечаянной встрече — вековые оковы приличий рода Трейден никогда ей этого не позволят. Но можно спрятать свою радость в кулачке — вот как этот хлебный ластик — и тайком поглядывать на чёткий орлиный профиль на фоне холодного зимнего неба — холодного, как дурацкая рыцарская честь. Можно встретиться нечаянно с ним глазами и посмеяться про себя над его смущением и топорной галантностью.

Можно даже выдумать, что он вовсе и не Густель, а тот, второй, кого давно нет, потерялся, сбежал от неё в зеркала.

Игра — милая и неверная, как сон, как портрет человека — которого больше нет в живых.

— Ад одиночества встаёт вокруг меня и заливает ядом весь этот проклятый город. Всё, что есть возле меня, отравлено. Наивный дурак, я надеялся купить дружбу, как покупают собак. Но человек, вынутый мною из петли, уже перешагнул через собственного благодетеля и идёт дальше, и смеётся мне в лицо, вслух упрекая в бесполезности…

Герцог картинно рухнул в кресло, и волосы его, не парик, собственные подвитые длинные пряди, благородного колера «перец и соль», демонически взметнулись. Обер-гофмаршал даже цокнул языком — так это было красиво. И сам герцог, атласно-смуглый, холёный, в серебристом соболином халате, и это его стремительное надломленное падение.

— Он едва не рассорил меня с моими поляками, — посетовал герцог, нервно прикусывая палец. — И с тех пор как он стал докладывать дела лично муттер, они вдвоём говорят бесконечно, почти каждый день. Он уж и не выходит из её покоев…

Лёвенвольд, забежавший к герцогу на минутку, на шоколад, на понюшку табака, внимательно слушал и нежно улыбался. Он сидел в кресле, закинув ногу на ногу, лениво поигрывая кисточками пушистой шотландской сумочки-споррана.

— Ревнуешь? — спросил он лукаво. — Вспоминаешь Бестужева — как ты сам когда-то взлетел на его закорках? Он вот так же доверчиво делегировал тебя делать доклады. Вы тоже тогда всё говорили, говорили с хозяйкой, и потом уже не о политике, и потом уже и не только говорили…

Герцог судорожно кивнул — над кудрями воспарила пудра.

— Но Артемий делает лишь то, что ты сам ему позволил, — напомнил Лёвенвольд, склоняя голову к плечу.