— А у вас — что случилось?

— Пустое. Мы с де Монэ были слишком похожи, почти двойники, а спать с доппельгангером — можно и себя потерять, я никогда бы не решился. Нет, он пригласил меня не за этим. Помнишь, шевалье де Лоррен нанимал для определённых услуг ведьму Мон Вуазен? Вот и меня так же наняли — я был беден, а де Монэ понадобилась моя помощь.

— И ты помог ему?

— Позволь не отвечать. Но Тёма-то застал меня у де Монэ, и знай он, зачем я там, ему ничего не стоило меня уничтожить. Он бы не затруднился. Моя репутация и так нехороша, а тут на выбор — или отравитель, или содомит. Слава богу, он посчитал меня вторым, не первым.

— К чему ты это припомнил? Артемий никогда мне этой истории не рассказывал — если ты пытаешься оправдаться.

— А ты ещё не получал от него золотых амуров? — Лёвенвольд струной вытянулся в кресле, как любопытная, навострившая ушки лисичка. — Символ любви навек? Не стоят ли они уже — где-нибудь на одном из двенадцати твоих каминов?

— Ревнуешь? — скопировал герцог его недавний лукавый вопрос. — Нет, Рене. Артемий Волынский для меня всего лишь нанятый человек, креатура, клиент, но никакой любви между нами нет. Я никогда не подпускал его к себе, как это сделал де Монэ. Артемий и так опасен, я сдуру подставил ему шею — глупо подставлять ещё и зад.

— Эрик, ты же знаешь, — проговорил Лёвенвольд нежно и мягко, словно мехом выстилая кошачий гробик, — что бы ты ни сделал, как бы ни ошибся — я всегда тебя спасу. И от Артемия, и от кого захочешь — только скажи.

— Тебя и просить не нужно — сам везде влезаешь, — проворчал герцог.

— Я твой бог из машины, Эрик. Ангел, поднимающий тебя на крыльях — из этого твоего — ада одиночества.

— Не нужно, Рене, больше поднимать меня из ада. Я желаю справляться сам. Плохо, ошибаясь — но сам. Прошу, оставь. Мне не нужен суфлёр. Дай мне жить самому, как получится, как сумею.

— Вольному воля, спасённому рай, — неожиданно по-русски выговорил Лёвенвольд, очень чисто и чётко. Встал из кресла, мгновенно внырнув ногами в туфли. Клетчатый килт прикрыл кремовые гладкие колени, качнулось на берете залихватское пёстрое перо. — Прощай, спасибо за шоколад.

Герцог невпопад припомнил, что в бирманском театре теней — куколки очень тщательно позолочены и раскрашены, пусть на экране и видны зрителям одни лишь их силуэты. На белом полотне играют монохромные тёмные абрисы, и никто не подозревает, как же на самом деле изысканны невидимые актёры. У кукол искусно расписаны лица, наклеены волосы и прорисованы губы, глаза, бровки, ушки, серёжки, манжеты. Никто не увидит, но всё равно… Пушистый спорран, беретик и непременный килт, под которым — никакого белья.

Лёвенвольд упорхнул навстречу своим придворным обязанностям, чтобы попасть на службу, ему достаточно было всего лишь перейти в северное крыло здания — герцогские покои располагались во дворце в прямом соседстве с императорскими. Лёвенвольд подхватил свой позолоченный гофмаршальский жезл и был таков, отправился следить за придворным регламентом, подготовкой к машкераду и чистотою шей и ногтей некоторых высокорожденных грязнуль. Многие такие невезучие грязнули с лёгкой руки обер-гофмаршала отправлялись от двора — мыться и вычёсывать вшей.

Герцогу всегда казалось удивительным, что столь мягкий и ласковый человек, как Лёвенвольд, мгновенно преображается на службе в жесточайшего диктатора — и на мысочках прыгают перед ним не только балерины, но и вся зловредная труппа господина Арайи, сплошь состоящая из коварнейших интриганов и опасных хитрецов.