Они поднялись по узкой винтовой лестнице, Хрущов первый, доктор за ним, и, едва высунув голову на свет из проёма, асессор воскликнул:

— А вот и они! А я, ребятки, к вам с обновой!

Доктор вылез следом, на свет, на крепостную стену, прикрытую деревянным навесом. Здесь пылали огнём две железные бочки, на парапете расставлены были шкалики и нехитрые яства. Ребят трое было, двое в мундирах и один в партикулярном, но зато с матросской подзорной трубой. Доктор машинально скользнул взглядом в направлении трубы — ну да, ну да. Невский лёд, каток придворный, и катание в самом разгаре — даже и без трубы отлично различимы экземпляры на коньках и в замечательных шубах ценою в четыре псковские деревни…

— Представляю вам нового лекаря, — Хрущов церемонно указал на доктора. — Яков Ван Геделе, доктор медицины, обучался в Лейденском университете.

— Ого! — оценил тот, что с трубой.

Он был высок, могуч, красен и под шапкой очевидно лыс. Двое других были ему едва по шею.

— Кат наш, Аксёль Пушнин, — представил асессор здоровяка, а за ним и двух его товарищей, — канцелярист Прокопов и подканцелярист Кошкин. — И совершенно внезапно прибавил: — Гривенник на четырнадцать.

— Вы знали, ваш-благородие! — с разыгранной обидой возгласил кат Пушнин. Эта реплика многое сказала доктору Ван Геделе об отношениях внутри тюремного коллектива — тёплое «ваш-благородие» говорило об уважении и симпатии, а интонация весёлой обиды — о присутствии даже некоторого либерализма.

— Что ж ты хочешь, Аксёль? Нумер четырнадцать к двадцатке и тройке как намертво был пришит, в тридцатом-то, — отвечал тотчас подканцелярист Кошкин, лысеющий глазастый кудряш. — А двадцатка и тройка наши. Вот и думай…

— А-а… Принято, ваш-благородие! — Кат Аксёль ударил себя по карманам полушубка. — Ставки сделаны!

Доктор уж понял, что речь ведётся о каком-то тотализаторе — ставки, нумера…

— Собачьи бои? — спросил он у Хрущова.

Тот улыбнулся — совершенно очаровательно, показав белоснежные зубы, посаженные во рту боком, как у акулы:

— Вы же подмахнули нашу подписку, доктор? Рано или поздно вы непременно разгадали бы наш маленький секрет, уж лучше я сам открою его для вас. Прямо сейчас. Мы все здесь делаем ставки, и кат, и канцеляристы, и подканцеляристы, и ваш покорный слуга. Но бьются на нашей арене псы, ну, очень хороших пород. Лучших… — асессор указал рукой в сторону реки, туда, где на льду раскатывали нарядные персоны. — Вот они. Мы пытаемся угадать, кто из персон в этом месяце прибудет к нам в гости, и все кандидаты у нас пронумерованы, для удобства.

— А где список? — тут же полюбопытствовал доктор.

— В голове. — Кат Аксёль похлопал себя по шапке. — Ведь секретность, конфиданс, пронюхает патрон — и вылетим все разом, да ещё на прощание шкуру снимут. Но если заинтересуетесь, герр Ван Геделе, я вам всё подскажу. Разложу все нумера, как пасьянс — кто и почём…

— Лучше другое подскажи, Аксёль, — перебил его асессор. — У тебя же, помнится, полдома пустует? Доктору надо. Ему пообещали квартиру, да оказалась занята — и вот он с дочкой мыкается с утра в дорожной карете.

Хрущов, конечно, несколько сгустил краски — дорожная карета была пристроена в сарае Дворцовой конторы, а дочку взялся опекать разлюбезный фон Окасек. Но будущее докторского семейства — увы, терялось в тумане.

Аксёль опять ударил ладонями по карманам — это был, наверное, его любимый жест.