— Это называется ударом ниже пояса, — нахмурился Терещенко. — Запретный прием. Тогда действительно ничего не указывало на наличие песни, кроме твоих утверждений, разумеется.

— Ну, — она развела руками, — и в чем разница?

* * *

— Дьявол! — снова взревел главный. — Почему сцена стоит!

— А чего с ней будет, — лениво отозвался откуда-то снизу совершенно осипший голос главного механика.

— Романов, — проникновенно обратился к нему режиссер, — в этот момент сцена должна крутиться. Или ты забыл?

— Сейчас закрутится, — пообещал тот. — Кто же виноват, что рабочего нет на месте. У нас же все на кнопочках, только кнопочки в разных местах. А сапоги-скороходы мне не положены по должности. Ну нет сегодня у меня рабочего, подумаешь, трагедия — сцена на пять минут опоздала.

— Ты, собачий сын, срываешь мне репетицию, — устало ответил ему главный и, обхватив голову руками, упал на стул.

— Я не обязан каждого приводить на работу за руку. Один отгул просит, потому что похороны, у другого — свадьба, у третьего — зуб болит, четвертый — с похмелья, а я отдувайся за всех. Сколько раз просил увеличить штат.

— А разве тебе не прибавили рабочего полгода назад? — убитым голосом ответил ему режиссер.

— Прибавили! — под сценой что-то щелкнуло, и оставшаяся часть ответа потонула в лязге, с которым декорация поплыла в сторону. — … Так ведь его все равно нет, — закончил свою мысль механик уже в наступившей тишине.

— Я не могу здесь стоять! — взвизгнула Клязьмина и демонстративно отскочила к кулисам. — Такое ощущение, что все вот-вот на меня обрушится.

Часть декорации, изображающей серую стену замка, действительно угрожающе покачивалась над ее головой.

— Романов, — позвал главный, — когда ты смажешь все это барахло?

— Когда деньги дадите, — отозвалось снизу, — а то нагородили наверху, ни один подшипник не выдержит. В таком случае я не отвечаю за ваше искусство. Рухнет это все когда-нибудь, помяни мое слово. По нашей гнилой сцене ползать нужно, да еще с осторожностью, а вы тут пляшете. Нашли тоже Большой театр!

— Что ты хочешь сказать! — истерично поинтересовалась Маша. — Что с моей комплекцией сюда и соваться не стоит.

— Да бог с вами, девушка! Суйтесь куда угодно, только ответственность с меня снимите, — невозмутимо ответил ей механик, — а то, как прыгнут человек десять сразу, так и провалятся.

Маша не преминула пустить слезу от обиды.

— Забыл поблагодарить тебя за откровенность со следователем, — шепнул Алене Ганин. Причем в голосе его слышался большой процент язвительности.

— Не стоит, — кисло улыбнулась она, — я сказала Терещенко, что встретила тебя в коридоре «Сатирикона» еще до того, как мы нашли труп.

— Сейчас являются ко мне в гримерку всей шарашкой: следователь твой, начальник его усатый и еще трое с автоматами наперевес. «Гражданин Ганин?» — спрашивают, будто первый раз меня видят. Я им говорю: «Я». А они: «Не хотите ли сами предоставить то, что мы собираемся искать?»

— Ну? — выдохнула Алена, чувствуя сжигающий щеки стыд.

— А что я? — Илья развалился в кресле, закинув ноги на передний ряд, совсем как Журавлев, когда давал Алене свое последнее интервью.