— Значит, прессу не пускают? — усмехнулась Алена.

— Смотри не мозоль им глаза, а то пристрелят чего доброго! — Настя опасливо покосилась на дверь дежурки. — А репетиция с утра идет, словно по маслу. Актеры прыгают по сцене, как заведенные, главный не проронил ни слова. Людомиров попытался сострить, так на него верзила, который в зале теперь безвылазно сидит, так зыркнул, что тот до сих пор заикается.

— А следствие продвинулось?

— Под сценой братва каждую тряпку перетряхнула — всю ночь шарашились. Теперь вопросы задают, кстати, очень профессиональные, особенно к Ганину цепляются: что видел, где был? Тут, правда, с гуру казус вышел: спрашивают его, какие соображения, дядька, имеешь? А он им: «Неправильным путем следуешь, товарищ! Злом только зло посеять можно». Бандиты аж подпрыгнули, но ничего не сказали, отползли в сторону.

— А Ганин?

— Ильюша им ответил, что пусть, мол, стреляют его прямо здесь, он все равно ничего не вспомнит.

— Смело, — восхищенно выдохнула Алена.

— Он вообще сегодня не в себе. Истерит хуже Клязьминой. Тетка твоя его уже валерианкой отпаивала. А охрана наша новоиспеченная теперь за рабочую силу взялась — трясут их по-страшному. Для начала каждого головой под холодную воду сунули, потом по морде надавали, чтобы протрезвели, ну и начали спрашивать. А те ведь не помнят ничего, для них даже таблица умножения уже новость. Мычат, со страху вообще дар речи потеряли.

— Весело тут стало! — Алена глубоко вдохнула театральный воздух, чтобы общее веселье проникло в легкие.

— Точно, — кивнула Настена, — не театр, а цирк!

Терещенко Алена нашла у тетки в костюмерной. Вид у него был нерадостный. Он слабо помахал ей рукой.

— Да, — улыбнулась ему Алена, — похоже, у милиции сегодня выходной.

— Горыныч заявил, что ему здесь делать нечего, — сквозь зубы процедил Вадим.

— А ты здесь что делаешь?

— Набираюсь опыта. Братва так работает, что завидно стало. Слаженно, скрупулезно, трудовую дисциплину наладили, любо-дорого смотреть. Теперь сцена крутится, когда положено, фонограмма включается секунда в секунду, все трезвые, даже Федоров. Режиссер больше не краснеет от раздражения. Похоже, всех устраивает присутствие этих парней.

— Только не убийцу.

— Не взял бы наш главный этих людей на постоянную работу, — опасливо проговорила тетка Тая из-за ширмы.

— Здесь мало платят, — успокоила ее Алена.

— Ничего, эти ребята с душой, — жестко ответил им Вадим. — Они за искусство готовы впахивать. Один, который в зале сидит, кажется, Борик, так он, открыв рот, вожделенно внимает каждому слову, звучащему на сцене. А второй — Лелик — к гуру проникся, таскается за ним пуще Федорова, в глаза заглядывает.

— С ума я тут сойду, — вздохнула тетка Тая, — того и гляди, что мне допрос устроят. А я этих бандюг, честно признаться, боюсь.

В этот момент дверь распахнулась. Все разом вздрогнули и повернули головы. На пороге стоял Илья Ганин. Его прекрасные серые глаза горели лихорадочным отчаянием. Он тряхнул головой и, видимо, решившись на что-то важное, шагнул в костюмерную.

— Я хочу сделать признание.

— На-ча-лось! — по слогам произнесла тетка. — Ну, что я говорила?

— Подождите, — Илья протестующе вытянул руку.

Тетка Тая поджала губы и опустилась в кресло.

— А почему здесь? — усмехнулся Терещенко. — Основных следователей, кажется, тут не наблюдается.