Дети есть дети, а мать есть мать. Иногда они капризничали, и Титания брала детей с собой, учила их ремеслу охоты. Маленькими стайками они порхали над ее голыми плечами, крошечные крылья оставляли шлейф из серебра и издавали мелодичный перезвон, напоминая колокольчики в гривах господских лошадей. Все, как одна, феи размером с палец, нетерпеливы, вечно хотят есть, но послушны матери, преисполнены любовью к ней. Они помогали ей взращивать ягоды на тропах – пузырчатые, обманчиво похожие на ежевику, сок которых вязал язык, заодно связывая волю, – и безупречно черные цветы, которые каждый мужчина норовил сорвать, дабы подарить своей любимой. Сделав вдох над ними, он начинал видеть о ней сны – и то был его последний сон на свете.

Охота в стае – удел волков, но Титания и ее дети не были волками. Однако после них тоже оставались потроха и кости, красная листва и кислый смрад, в котором еще долго гнили эти сочные, пузырчатые ягоды с цветами. Едва путник прикрывал глаза, едва оседал на землю, как голодные пронырливые феи принимались разделывать его. Пока живой, пока еще горячий, пока все чувствует, но не может шевельнуться (так вкуснее). Они дрались и ссорились, кому достанется нога, а кто получит честь прогрызть дорогу к сердцу через ребра. Их зубы – гвозди, ногти – иглы, серебряные крохотные крылья – лезвия ножей, а аппетит – как червоточина, урчание которой способен заглушить лишь чужой предсмертный крик.

В одиночку Титания действовала куда изящнее. Ее охота была танцем, призрачным женским силуэтом, скользящим за деревьями, между ними и на них; бесшумными шагами, ажурной диадемой, сплетенной из лунного света ядовитым пауком; чертополоховым браслетом, прекрасным голым телом с округлыми грудями и плавным движением ногтей, манящим за собой. Черные локоны, разрезанные острыми ушами, струились по спине, обрамляя ямочки над поясницей. Они цеплялись сначала за растения, а затем за ноги, руки, шеи тех, кто по глупости ухватился за нее. Полупрозрачный плащ из паутины, раскрытый ветром, на уровне лопаток складывался в пару мерцающих воздушных крыльев. Давно лишенная крыльев настоящих – когда‐то Титания порвала их, чтоб сплести детям колыбель, – она любила прикасаться к этим. Поглаживала их и слушала шепот у костра, наблюдая за пламенем перед тем, как оно навек затухнет:

– Неблагие феи бродят здесь! А в самое темное время, с Самайна по Имболк, их Королева нисходит лично. Соблазняет пылких юнцов, мужей благородных дурит, но никогда – стариков или женщин. Увидишь ты девку лесную, голую, с грудью наливной, как медовые яблоки, да улыбкой, будто бы только для тебя предназначенной, – отвернись, не смотри, иди в противоположную сторону, а не за ней! Иначе заведет к черным цветам, черным же ягодам, и найдут тебя поутру по кусочкам или не найдут вовсе, пустую могилку закапывать будут. Крестись, если за руки тянет, железной бляшкой маши, резы из рябины в нее швыряй, которые я тебе подарил. Феи то – понял меня, дуралей? – феи, не девки! Запомни! Слушаешь меня, сын?

Он слушал, но это его не спасло. У того костра Титания сразу двоих забрала: и юнца-дуралея, которого поучали, и отца его, мужа седого, но, к его несчастью, еще не старца. Мясо последнего, впрочем, почти потеряло вкус, его она могла бы не брать, но тоже хотела преподать свой урок: негоже от ее угодий отваживать, мешать и мешаться.