За все те годы, что существует Самайнтаун, Джек ни разу не заходил в Лавандовый Дом. Ему хватило пройтись по нему всего раз, чтобы понять: больше он сюда, пожалуй, и не зайдет.

– Сюда.

«Все‐таки ловушка? Обидненько», – решил Джек, когда первое, что он увидел, зайдя в последнюю комнату в самом дальнем коридоре на верхнем этаже – это рослого, почти с городской фонтан высотой и шириной мужчину; с челюстью, как наковальня, и такими же кулаками. Сначала Джек принял то, что покрывало их, за грубо сшитые перчатки, но, присмотревшись, понял: это камень! Точнее, каменные наросты, квадратные и матовые бляшки, плотно покрывающие кожу от ногтевых пластин и до локтей. Рубашка едва сходилась на его груди. Если это он убил Франца, то понятно: против такого ни у кого не было бы шансов! Из-под его нахмуренных и низко нависающих бровей Джек даже не видел глаз, как, впрочем, не видел и того, есть ли в комнате кто‐то еще. Какая здесь вообще мебель и интерьер? Здоровяк закрыл собой весь вид!

– Леми, дай нашему гостю пройти, а мне – больше воздуха. Ты занимаешь слишком много пространства.

«Что верно, то верно», – усмехнулся в мыслях Джек. Тот, кого звали Леми, – «Леми? Да тут целый Голем!», – молча подчинился и отодвинулся в сторону, а затем послушно вышел за дверь, втянув голову в плечи и сжавшись, чтобы втиснуться в ее проем. Тогда Джек наконец‐то увидел: в Лавандовом Доме все‐таки есть спальня! Правда, она тоже скорее напоминала спиритический зал: доски Уиджи, хрустальные шары и оленьи черепа на комодах вместо журналов и будильника, люстра с абажуром, не пропускающие свет шторы с пушистыми кисточками. Постель скромно пряталась в алькове, и где‐то там же проигрыватель заунывно жевал джаз. Темно-красные обои с геральдикой увековечивал семейный портрет трех сестер Фокс – первых медиумов в истории – и черно-белые фотоснимки с сеансов и ритуалов, несомненно, подлинные. На некоторых из них призрачные силуэты стояли к держащимся за руки проводникам вплотную, дышали им в затылок, и от этого невольно возникало ощущение, что и здесь, в комнате, прямо за спиной, тоже может стоять кто‐то, кого никто не видит.

Напомнив себе, что бояться надо не мертвых, а живых, Джек передернул плечами и прошел вперед.

– А где еда? – поинтересовался он, вытащив из кармана тренча немного мятую визитку, прежде чем положить ее на круглый стол с двумя пустыми чашками и чайником, из вздернутого носика которого струился пар. – Разве это было не приглашение на ужин?

– Ты все равно не ешь, – небрежно ответил Ламмас. – Как, впрочем, и я. Так к чему переводить на нас, непутевых, пищу?

Повстречавшись с ним впервые, Джек решил, что он улыбается всегда одинаково, но нет. Улыбка, может, и не менялась внешне, но менялось ощущение при взгляде на нее. Сейчас Ламмас улыбался так, будто встретил старого приятеля. Он даже привстал из-за стола учтиво, пока Джек сам не сел, устроившись напротив. В тишине, что, как он знал по опыту, никогда не предвещала ничего хорошего, Джек смог еще раз бегло оглядеться.

«Он стоял там все это время? – задался он вопросом, когда вдруг заметил низкого рыжего парнишку у двери. – Это Франц его упоминал?»

Очевидно, что его, потому что на лицо парнишка на самом деле был мужчиной, с морщинками вокруг зеленых глаз, широкими плечами. Он то и дело прикладывал к пухлому рту кулак, не то покашливая, не то хихикая, но резко стих и перестал о себе напоминать, когда Ламмас тряхнул на него рукой, будто смахивал с пальцев брызги.

– Пак, у нас есть еще какие‐нибудь виниловые пластинки? Поставь что‐нибудь поживее, например…

Пока Ламмас говорил, Джек его разглядывал. Тот как раз отвлекся, а отвлеченный человек – открытый человек. Как ширму или нагромождение мебели от шкафа отодвигают, открывая к нему дорогу.