– Я тоже. Как жаль, что у нас не получилось.

Тень Джека всколыхнулась. Тень Ламмаса – что он, правда, заметил не сразу – тоже. Вся комната пришла в движение.

Стол покатился по ней, как колесо, утягивая за собой стулья и комоды. Разбились хрустальные шары и раскололись спиритические доски с черепами, со стен посыпались фотографии в стекле и рамах. Спальня была большой, просторной, но даже она не смогла уместить в себе противоборство двух стихий. А они стихиями и были: цветы Ламмаса пожухли от осенних холодов, затхлые листья Джека расцвели от летнего тепла. Древко косы легло ему в ладонь, острое лезвие истекало тьмой, и одним взмахом, легким, будто он потягивался после сладкой дремы, Джек стремительно обрушил на Ламмаса режущий удар.

Раздался звон. На ковер и на разбросанную мебель полетели искры. Коса встретилась с изогнутым серпом.

– Не вмешивайся, Пак!

Джек даже не заметил, как тот, что у двери, попробовал напасть, подобравшись к нему с боку. На сморщенном лице сверкала зловещая ухмылка, но одно слово Ламмаса – и он прильнул назад к стене. Джек удивился, почему тот отказался от подмоги, но затем все встало на свои места.

– Барбара, – прошептал Джек, почувствовав, как она дрожит от натуги.

– Как ты ее назвал? – Ламмас вдруг осекся, но тут же тряхнул головой и кинулся на него опять.

Джек никогда прежде не встречал равного себе, и уж подавно не встречал того, кто его бы превзошел. Движения Ламмаса были выверенными, такими же воздушными, как его, но точечными, резкими, будто он и впрямь стругал пшеничные колосья, а не дрался. Серп, черный, матовый, тоже сотворенный из сгустившейся тени, отбивал выпады косы, абсолютно не прилагая к этому усилий. Джек резал, но не разрезал. Атаковал, но затем вновь пятился. Барбара скрипела, тряслась в его руках, и ему казалось, что он слышит ее плач, жалобный и детский. Будто ребенок со взрослым дрался – такая же пропасть разверзлась между силой Ламмаса и Джека, ровно настолько Джек уступал ему. И дело было вовсе не в особенном серпе, не в том, что Ламмас управлял им как оружием, а Джек своей косой как близким другом.

Дело было в нем самом.

– Ты такой слабый, Тыквенный Король, – хохотнул Ламмас, и действительно: пока он спокойно рассуждал, лениво защищаясь одной рукой, а другой приглаживал растрепавшиеся кудри, Джек крутился, как юла. – Удивительно! А ведь какие слухи о тебе только ни рассказывали. И будто ты всех злодеев держишь в страхе из-за какого‐то там инцидента семь лет назад, и будто даже медвежья стая – дикая, злее волков – ходит перед тобой на задних лапах… Я уж приготовился, думал, мы и камня на камне в Лавандовом Доме не оставим! А оно вон как пресно, местный лимонад из облепихи и то больше впечатления на меня произвел. Я разочарован.

Казалось, в одной его руке с перчаткой больше силы, чем во всем Джеке от тыквенного хвостика до ног. Он закряхтел, когда Ламмас извернулся, перепрыгнул лежащий стол и ударил его сверху. Коса и серп опять скрестились, Джек выставил Барбару над головой, пригнув одно колено, и впервые их с Ламмасом лица оказались друг к другу настолько близко. Черные глаза смотрели в упор, не моргая, и Джек бы соврал, если бы сказал, что не испугался в тот момент.

Он… Он правда такой слабый? Он не может защитить свой город?

– Похоже, ты никого не сможешь защитить, – вторил его мыслям Ламмас. – Почему ты вообще так рьяно стремишься это делать? Почему не бросишь Самайнтаун? Эти жители ведь такие неблагодарные… Никто из них даже не замечает твоих стараний! Бегаешь туда-сюда, как шавка, лампочки меняешь, скамейки двигаешь, потерянных детей находишь, а они вместо того, чтобы благодарными быть, меня зовут! На твое место приглашают, представляешь?

– Тебя призвали в Самайнтаун? – Джек едва не выронил косу.