Нечто, как ее слова, вдруг ударило Франца в висок.

Послышался чей‐то вскрик, и перед глазами завертелся переулок, кирпичные стены домов, лужи с гниющими в них листьями и красная юбка. Франц оказался на земле, пролетев несколько метров и свалившись на бок от удара настолько точного, будто его поразил не чужой кулак, а стрела, пущенная из лука. Быть может, то и была она, потому что, когда мир перед глазами перестал плясать, Францу показалось, что он слышит охотничий горн.

Волосы, воротник кожаной куртки, толстовка под ней – все вмиг пропиталось кровью, но в этот раз Франц не отключился. Перевернулся на спину и, привстав на локтях, посмотрел снизу вверх на рыжеволосого мужчину, о котором совсем забыл в пылу отчаяния. Кармиллы же и след простыл. Где‐то со стороны многолюдной улицы раздались визг шин и гудок автомобиля, в который Херн – «Ах, так вот он, новый ухажер Титании!» – поспешно затолкал ее, прежде чем нависнуть над Францем, расставив ноги по обе стороны от ног его.

«Это у меня в глазах двоится, или у него рога?».

– А Пак говорил, что они с Леми воткнули в тебя кол, – хмыкнул Херн, закатывая рукава двубортного пальто. Волки, лани, кролики, перепелки… И кельтские орнаменты, сигилы. На его коже, почти до самой шеи, была вытатуирована охота. – Неужто мимо сердца промахнулись? Криворукие совсем, что ли…

– Не промахнулись, – выдавил Франц. Кровь заливала ему глаза, мешая видеть, капала с челки и ресниц, и Франц зашипел сквозь зубы от разочарования: столько давился, сколько вливал ее в себя, а она уже вытекает наружу! Хоть бы денек продержался! – Просто что в меня ни втыкай, я не умру. Такой вот прикол. Сам от этого страдаю, не поверишь.

– Поверю, – произнес Херн. – Когда‐то я тоже мечтал о смерти. Это в природе всех живых существ – стремиться к ней, испытав потерю. Вряд ли твоя природа устроена как‐то иначе. Но, чтоб ты знал, я прежде не встречал никого, кто не смог бы умереть, если жаждал этого по-настоящему, а не только на словах.

– Тогда рад знакомству. Меня зовут Франц Эф, – весело представился он. – Как найдешь способ меня убить, дай знать, я тебе заплачу.

Херн склонил голову вбок. Кажется, набрасываться на Франца он не собирался, но и уходить почему‐то не уходил. Его присутствие казалось удушающим, словно он вобрал в себя весь воздух и свет, что были в переулке. Одна его тень, маслянистая и широкая, пригвождала Франца к земле, лишая силы пошевелиться. Форму она имела не такую, как ее хозяин – из головы, что в реальности имела лишь рыжие, как пламя, кудри, и правда росли ветвистые рога.

– Так, значит, ты для этого гнался за графиней Карнштейн по всему рынку? – спросил он. – Чтобы она даровала тебе освобождение от абсолюта жизни? До чего же глупо…

– Не твоего ума дело. Подожди, как ты ее назвал? Графиня?.. Мы ведь о Кармилле говорим?

– Миркалле, – поправил Херн. – Хотя она любит играть с анаграммами.

– Плевать. Мне нужно ее увидеть.

– А ей нужен покой, – возразил Херн снова. – Графине в ее состоянии не до черни, которую она из своего великодушия однажды наградила даром вечной жизни. Цени ее и то, что этот дар оказался настолько щедрым, что его невозможно отнять. Должно быть, Графиня поистине благочестива, раз боги ниспослали ей дар создавать таких детей. Гордись тем, что она была твоей хозяйкой, и более не тревожь ее, ты понял?

Франц сплюнул кровь вместо того, чтобы проглотить ее, и встал. Поступь его была нетвердой, шаткой, голова раскалывалась на части даже сильнее, чем когда он снес себе половину мозга из «винчестера». Вот только Франц привык к боли и страданиям. Ни те двое, «убившие» его, ни Херн со своими меткими ударами, ни даже Ламмас с вечным летом не пугали его так, как пугала необходимость жить.