И Франц готовился начинать уже сейчас. Занял стойку, какую еще в глубоком детстве показывал ему отец, расправил плечи и оскалился, шипя… Но вдруг Призрачный базар за его спиной взорвался криками и гудением сирен.

– Что происходит? – Франц, вмиг забыв о Херне и Кармилле, опустил глаза на свою куртку: сквозь отверстия в кармане просачивались голубой и зеленый свет, сменяясь.

– В ближайшее время мечтать о смерти будешь не только ты, – сказал ему Херн с усмешкой, и Франц бросился обратно.

* * *

Эта ночь проходила спокойно, а значит, что‐то было не так.

Джек никогда не жил у моря, но слышал выражение «затишье перед бурей». В Самайнтауне аналогичная поговорка звучала как «грим перед ужином». Все потому, что они, эти черные собаки с горящими глазами, рожденные из бед, всегда пригибались и замирали на несколько секунд, прежде чем вонзиться жертве зубами в горло. А собаки на Джека нападали часто – быть может, из-за круглой тыквы, похожей на футбольный мяч, – поэтому он не понаслышке знал, как оно бывает. Оттого Джек и не покупался на веселые игрища, хихикающих девиц, фотографирующих его исподтишка, зазывающих к себе под навес торговцев и бумажные фонари с бронзовыми колокольчиками, поющие на холодном ночном ветру. Джек был сосредоточен. Жилые дома угасли, как затушенные очаги, и нигде в зданиях не горело ни одного окна – все горожане собрались на площади. И хотя расходящиеся от нее лучами улицы тоже считались продолжением базара, чем дальше от центра, тем тише становилось вокруг.

На Старом кладбище, где базар проводился раньше и где теперь значился его конец, было совсем безлюдно. Лишь у кованых ворот, прямо под ликом Розы и полуразрушенной католической церкви, стояли пожилые торговцы, отказавшиеся изменять традициям. На расставленных ими скамьях продавалась антикварная посуда, записки с заговорами и ингредиенты для ритуалов столь редкие и противоречивые, что за пределами Самайнтауна многие из них объявили вне закона. Ближние к ограде могилы усеивали свечи, воск шипел на мраморе, и казалось, что вырезанные из него ангелы и вправду плачут. Немногие туристы доходили досюда, хоть к кладбищу в знак уважения к традициям и проложили особую тропу: вместо листьев по тротуару стелился ажурный туман, а болотные огни устроились в кронах низко нависающих деревьев, образовывая светящийся туннель. Именно Старое кладбище всегда оставалось сердцем Призрачного базара, и только здесь можно было прочувствовать и узнать, что такое октябрьский полуночный рынок на самом деле.

Призрачный базар – это еще одно напоминание о свободе, которой дышит Самайнтаун, возможности быть всем, чем пожелаешь, или не быть ничем. Это не только драгоценные побрякушки, на которые многие сектанты молились поколениями, и реликвии вроде ножа, превращающего кровь в мрамор, но и тайные знания, подлинные истории, передаваемые из уст уста. Это торжество ночи, которая все больше душит свет, – торжество тех, кто рожден в ней и кто не боится признаться в этом. Никаких масок и костюмов, как на День города, – никакого притворства. Призрачный базар нужен не для этого. Он – это мертвецы; их еще не видно, но они уже здесь, как бы медиумы ни убеждали всех в обратном. Это крики ночных птиц, запах влажной земли и гниющего лета, теплые блики, звон монет, исполненные желания и нарушенные клятвы.

Призрачный базар – это кладбище, которое есть у каждого из нас внутри и которое разрастается с каждым прожитым годом.

Может, большинство туристов сюда так и не дошли, не ступали этой тропой из тумана, вязов и болотных огней, но Джек, конечно же, это сделал.