|
Она даже не обратила внимание на сморщенные лица группы, начавшей шептаться и ворчать. Софиты раскаливали воздух, и там, где стояла установка Лоры – прямо под лапами гигантской бумажной летучей мыши, подвешенной на тросах, – сцена напоминала печь. Пот собрался на висках, потек по переносице, размывая голубые тени и тушь на кончиках ресниц. Пока Лора фокусировала разбегающийся взгляд на бронзовых тарелках и своем перекошенном отражении в них, на сцене суетились.
– А что, мэр так и не выступал с речью? – спросила кого‐то Душица. – Похоже, нет. Его на Призрачном базаре никто вообще не видел. – Может, приболел? – откликнулась клавишница. – Или расписание поменяли? – Хм, странно… Впрочем, нам какое дело. Нас о замене никто не предупреждал, так что играем, ребята! И Лора, кивнув, послушно заиграла. Правда, пальцы стали такими липкими от пота, что она несколько раз чуть не выронила палочки из рук. Только косой взгляд Душицы, держащейся за микрофон, более-менее привел Лору в чувства. Со сцены вид на базар открывался скромный, не такой обширный, как она себе представляла: теснота шатров закрывала не только обзор на соседние улицы и ряды, но и даже четверть неба. Зато Лора видела людей: они снова прильнули к сцене, едва зазвучали первые ноты, защелкали зажигалками, вскидывая их над головой. Все знали эту песню – единственную. что написала Душица еще два года назад, но которая, на удивление, не надоела до сих пор ни им, ни даже самой Лоре. Тыквы, голубые свечи и коса, Мертвецов на улицах слышны голоса. Ступай за болотными огнями скорей, Самайнтаун к себе приглашает гостей!
Однажды мы сгорим в своих грехах дотла, Но здесь такая жизнь нам всем мила, В Самайнтауне, друг, о смерти нет тревог, В Самайнтауне никто не одинок.
В какой‐то момент Лорелея даже поверила, что все обойдется. Туристы и горожане опустошали свои стаканы глоток за глотком – кто‐то даже залпом, чокаясь, – и ничего страшного с ними не происходило. Ряды слушателей пружинили, пританцовывали, а какие‐то школьницы визжали от восторга, фотографируя Душицу со всех сторон. Она всегда пела с закрытыми глазами, стоя неподвижно, и тем напоминала древнее божество – только они могли выглядеть так величественно и отстраненно, когда на них устремлялись тысячи глаз. Ее голос ткал осеннюю песнь, а удары Лоры по барабанам ее взрывали. Она снова начала играть невпопад, промахиваясь мимо тарелок, когда заметила, что люди на площади вдруг перестали смотреть на сцену и стали смотреть друг на друга, странно вздрагивая и куда‐то нагибаясь. А затем отовсюду стало доноситься все громче и громче, сквозь музыку и поверх нее, пока все не стихло, кроме этих пронзительных визгов: – Дорогая, что с тобой?.. – На помощь! Человеку плохо! – Мне… Мне тоже нехорошо… – Нет, нет, нет! Пусть это прекратится! «Что будет с людьми, проглотившими семена? – спросила Лора тогда у Ламмаса в кафе. – Они ведь не умрут от этого, правда?». «Не умрут, – ответил он. – Они просто познают истинное лето». Лора опустила палочки, глядя на Ламмаса, стоящего в толпе почти у самой сцены. Он держал на весу бумажный стаканчик пунша в руке и, покачивая им, улыбался, пока всех вокруг рвало кровью и цветами. Акт 2 Две недели до Великой Жатвы
8 Цветочное воскресенье
Морская ведьма дала нам вот этот нож; видишь, какой острый? Прежде чем взойдет солнце, ты должна вонзить его в сердце принца, и пускай теплая кровь его брызнет тебе на ноги [21]. Ханс Христиан Андерсен «Русалочка» В историю Самайнтауна и все желтые газеты инцидент на Призрачном базаре вошел под названием «Цветочное воскресенье», а болезнь, захватившая их первые полосы и самих жителей, получила название «клематисовая лихорадка». |
