Она в очередной раз поняла, как сильно ошибалась и что же натворила, когда в только закрытую Францем дверь снова постучали. Листья замело внутрь Крепости опять, а вместе с ними – неподвижного Джека, оставленного на пороге в свертке из черного пальто.

Кто‐то закричал повторно, возможно, даже сама Лора:

– Джек!

9

 Дверь в Волшебную страну

– Отец мой, отец, иль не видишь и сам

Лесного царя дочерей ты вот там?

– Сынок мой, сынок, я давно разглядел:

То ряд старых ветел во мраке так бел.

«Люблю тебя, сердцу ты мил моему;

Коль сам не пойдёшь, я насильно возьму».

– Отец мой, отец, вот меня он схватил, —

Лесной царь, я чувствую, мне повредил!

Отцу стало страшно, он гонит коня,

Он мальчика держит, что дышит, стеня, —

Насилу достиг он двора своего…

Ребёнок был мёртв на руках у него[23].

Иоганн фон Гёте «Лесной царь»

Тогда, сорок лет назад, Титания была счастлива наконец‐то снять с себя королевский венец из серебряной паутины и лунного света, потому что это означало больше никогда не принимать решений, которые заставляют сыпаться головы и камни. Однако кто‐то словно опять водрузил его на ее голову, когда, открыв дверь Крепости, она обнаружила на пороге бездыханный сверток, который некогда сам был Королем.

Конечно, даже верни Титания себе венец на самом деле, ей было не под силу исправить то, во что превратил город Ламмас. Клематисы, лезущие изо ртов горожан, говорили на каком‐то своем, непонятном даже Титании языке. То было низкое, вибрирующее гудение, точно жужжание насекомых, притаившихся в траве, чтобы ужалить. Клематисы, своевольные и непослушные, росли там, где им вздумается, и внутри тех, кто им понравился или, наоборот, пришелся не по душе. Они распускались от крови, а не от солнечного света, и пахли обманчиво сладко, будто сахар растопили на плите вместе с ванилином и сливками. При других обстоятельствах Титания бы и кончиком пальца к ним не притронулась – ее золотая пыльца почему‐то бледнела и осыпалась, если смешивалась с пыльцой их. Но все следующие сутки и еще двое после них она только и делала, что в этих цветах копалась, выдергивала их из людей, срезала золотыми ножницами, чтобы те наконец‐то смогли свободно дышать, и убеждала, убеждала, убеждала своенравные бутоны, тщетно пытаясь понять их, приручить. В конце концов, благодаря Барбаре и всему, что она рассказала, у Титы это все же получилось. Но не найти с клематисами Ламмаса общий язык, нет, а наоборот – заставить их замолчать.

«Чем больше сожалений, тем быстрее растут цветы».

Это было одно из многого, что начертила Барбара своей пляской на полу, пока Франц стоял над ней с блокнотом и с нервно подергивающимся левым глазом торопливо все записывал. Им троим, даже вместе с Лорой, которая первой додумалась одолжить у соседей доску Уиджи, потребовалось около пяти часов, чтобы собрать разрозненные обрывки фраз в единое целое. Барбара перечисляла все, что, очевидно, видела и слышала накануне. Там были какие‐то «Сырный суп, любимая еда», «Куры с овцами», «Это Первая свеча», «Тридцать первое октября», «Ради возможности снова ходить»…

Последняя фраза, собранная Барбарой уже при помощи сердцевидного планшета магической доски, произвела на Лору неожиданно сильное впечатление. Она побледнела и, пробормотав что‐то о том, как непростительно давно они не пили чай, уехала на кухню. Франц нахмурился, глядя ей вслед с глупым видом. Титания же осталась неподвижна.