Занять его место и всех спасти.

«Тита, Тита, Тита!»

Барбара повторяла ее имя снова и снова, как заведенная, когда дошла до части про цветы. В таких играх, как «Правда и ложь», Титания не разбиралась, да и о Первой свече ничего не знала. Зато она знала, что цветы порой говорят громче любых слов и так же сильно ранят.

Или исцеляют.

– Чем больше сожалений… – повторяла Титания шепотом, запершись в цветочном магазине на всю ночь в охапку со стопкой исписанных и исчерченных листов.

Она сидела над горшками долго, пока в одном из них клематисы, выдранные из чужих тел в больнице и насильно пересаженные, вдруг не стали скрючиваться и чахнуть. Это случилось, когда Титания раскопала землю рядом с их корнями и посадила там прекрасные хрупкие побеги, от обильного полива и ее присутствия распустившиеся нежными белыми первоцветами.

– В мороз пробиваются, потому что чуют тепло грядущей весны. Все оттаивает, все теплеет, и сердца тоже. «Я прощаю тебя, его, себя. Я прощаю все, что простить нужно. Я предвижу лучшее», – прошептала Тита, наконец‐то догадавшись. К тому моменту персиковые лучи рассвета только‐только прогнали из «Волшебной страны» зябкую ночную темноту, а руки ее были в земле по локоть, грязь забилась под длинные матовые ногти, замарав белые кружевные рукавчики и воротничок платья. – Прощение и смирение – вот, что противоположно сожалению. Подснежники.

Титания впервые улыбнулась.

Сорок с лишним лет она занималась тем, что исполняла людские просьбы и мечты, стараясь подсобить им там, где можно и нельзя. Каждый букет носил черты того, кому был предназначен, и пел голосом, который лишь тот человек и мог услышать. Потому ни один букет никогда не повторял другой – хотя бы одной веточкой, хоть одним листочком да отличался. Словом, никто не относился к цветам так трепетно, как Тита, поэтому ей даже в голову не приходило, что однажды она будет их кромсать, лишая красоты, и смешивать в микстуру.

Но все когда‐то бывает в первый раз, даже у Королевы фей, живущей не одно тысячелетие.

– Конечно, мадам Фэйр! Моя оранжерея полностью в вашем распоряжении! Только скажите, что вам нужно, и я немедленно вам подсоблю.

Профессор Цингер был человеком не только большого и гибкого ума, но и своего слова, поэтому уже через полчаса после того, как Титания нагрянула к нему под стеклянный купол, он предоставил ей мешок семян из личных запасов и четверть гектара земли, как раз освобожденной к посеву для других, привезенных из-за моря растений. Титания тревожилась, как бы клематисы, захватившие ранее черный дуб, с которого все и началось, не проникли сюда и не изжили подснежники до того, как они дадут стойкий урожай. Однако профессор успокоил ее, мол, нет больше никаких клематисов в оранжерее, исчезли они все, причем вместе с корнями, будто их не просто срезал кто, а выкопал.

«И я даже знаю, кто именно. Ах, почему я сразу не догадалась! – озарило Титу. – Вот как Ламмас смог в сердце осени лето посадить – сначала он посадил лето в лете. Воспользовался оранжереей, как я сейчас, дабы осень их не сгубила прежде, чем они окрепнут. Вот для чего приходил тогда и Херн – собирал урожай…»

– Значится, вы снова собираетесь чаровать? – профессор нарушил ход ее мыслей, спросив едва слышным шепотом из-за спины, хотя до этого момента благоговейно подглядывал за приготовлениями с уважительного расстояния в десять шагов.