– Новообращенные вампиры забывают свое превращение, чтобы только старшие знали, как можно обратить других, – вздохнула Кармилла, дослушав его рассказ, который, однако, ей наверняка стоило больших усилий разобрать, потому что Франц рыдал в процессе до икоты и кричал, кричал, будто пытался докричаться до себя из прошлого. – Они также бредят первые сутки. И вправду могут случайно накинуться на человека, но обычно съедают не больше двух. Ты же съел пятерых… Возможно, все дело в лейкозе: новообращенные не так уж голодны, поскольку в них еще течет человеческая кровь, но твоя кровь изначально была отравлена. Это объясняет, почему ты был так голоден, но, эй, Франц… То был не ты, слышишь? Великие трагедии – предвестники великого блага, – прошептала она и, сидя на полу, придвинулась к нему поближе, схватила его за подбородок ласково, но жестко. Между оранжевыми и алыми глазами протянулась нить, как тогда между жизнью и смертью много лет назад. – Теперь ты благословлен, мой милый мальчик.

– Благословлен?! – снова зашелся Франц животным криком и мотнул головой, стряхивая со своего безобразно изувеченного и заплаканного лица ее белую ладошку. – Ты вообще слушала меня?! Я убил всю свою семью! Всех сестер и маму! Я сделал это, потому что рядом со мной не было никого, кто мог бы меня остановить. Какое это благословление?!

Кармилла грустно улыбнулась. Они впервые оказались друг к другу настолько близко с тех пор, как она подарила Францу его первый в жизни поцелуй и укус в больничной палате. Жасминовые духи вдруг стали ему тошнотворны. Он ненавидел ее всего лишь чуть-чуть меньше, чем себя и это свое проклятое неумирающее тело, поэтому даже когда Кармилла вновь подцепила лицо Франца ногтем и повернула к себе, он зажмурился, отказываясь смотреть ей в глаза.

– У штирийских вампиров, из которых я родом, есть одна легенда, – мягко начала она, и ее усмиряющий, материнский тон, каким она вдруг заговорила, разозлил Франца лишь сильнее. Он с трудом смолчал. – Согласно ей, первым вампиром была женщина. Лилит, жена Адама, непокорная, в отличие от Евы, а потому изгнанная и проклятая Господом. Она породила нас как своих детей, и, говорят, по сей день жива, потому что на заре временем, когда ангелы снизошли с неба для истребления нашего рода, Лилит испила досуха десять своих дочерей и стала неуязвимой даже к ангельскому гневу…

– Я знаю эту дурацкую легенду! – огрызнулся Франц. – Вампиры в «Жажде» пару раз ее травили. Глупая сказка, придуманная религиозными фанатиками, которые даже среди нечисти есть. Зачем ты рассказываешь это мне? Я что, похож на жену Адама?!

– Дослушай. – Она приложила длинный палец к его губам, нахмурив брови и придав лицу сердитое, почти обиженное выражение. – За свою жизнь я встречала нескольких вампиров, которые настолько впечатлились этой легендой, что пытались воспроизвести ее в реальности. Кто‐то был уверен, что загадка сокрыта в числе десять, и постоянно приносил в жертву по десять человек: то женщин, то мужчин, то даже младенцев… А один мой знакомый понял притчу буквально и выпил собственных новообращенных, за что, надо сказать, поплатился ранней энтропией, ибо каннибализм для вампиров хуже, чем пить самих себя. Словом, много кто хотел повторить судьбу Лилит и тоже стать неуязвимым… Но никому не приходила мысль, что просто кого‐то убить ради этого мало. Что, если дело не в числе и не в самом факте жертвоприношения? И даже не в том, кого именно Лилит испила. Что, если все дело в любви?

Холодные руки обхватили лицо Франца и привлекли к себе. Кармилла почти соприкоснулась с ним носами, в ее алых глазах плескалась кровь и отражалось его измученное и несчастное лицо, что становилось все несчастнее с каждым ее словом, на которое он принялся яростно трясти головой:

– Послушай, Франц, послушай! Дочери любили Лилит настолько, что хотели, чтобы она выжила любой ценой, чтобы она была вечной, не просто бессмертной.