А затем поднялся со стула, полностью свободный.

– Что? – растерялся Голем, опустив пилу. – Как ты…

Не ломаются цепи, подумал Франц, значит, надо сломать руки!

А они уже превратились у него в желе. Он падал на них столько раз, сколько мог, специально вертелся и крутился, стараясь, чтобы стул каждый раз приземлялся на спинку и обрушивал весь его вес на бедные запястья. Первые разы они хрустели, точно чипсы, пока все крупные кости не разломились во всех широких и нужных ему местах. Тогда Франц начал ломать косточки потоньше, уже самостоятельно. Точнее, крошить их. С помощью большого пальца он давил на соседние, а затем перешел на суставы и несколько сухожилий – их тоже пришлось разорвать, дабы ладони стали мягкими и превратились в месиво, почти жидкое, а главное, податливое. Вскоре в руках Франца были уже не кости, а мука из них. Они висели, неспособные пошевелиться, как тряпки для окон, и Франц без малейшего труда вылез из цепей, будто просочился сквозь звенья. Со звоном они упали к его ногам. Франц лениво потянулся, стоя напротив Голема, настолько застигнутого врасплох, что тот даже попятился.

– Ты сломал себе руки?! – воскликнул он, и Франц был готов поклясться, что слышит благоговение в его голосе. – И даже в лице не изменился ни на секунду, ха-ха! Даже не пискнул! Похоже, мне стоило раньше обратить свой взор на вампиров. Если вы все такие…

– Нет, не все. Только я. И не потому что я вампир, а потому что я конченый, – хмыкнул Франц, цитируя Лору, и пинком отправил ящик с инструментами в стену. – Я ломал себе руки, ноги, ребра, шею столько раз, что в твоей тупой башке числа закончатся раньше, чем ты посчитаешь. Думаешь, что любишь страдания, малыш? Если ты не пытался на протяжении полувека покончить с собой, имея абсолютное бессмертие, то ты на самом деле ни хрена о страданиях не знаешь! Но ничего, я их тебе сейчас покажу.

Правда, Франц не придумал, как именно. О том, что его руки не успели восстановиться и все еще висят лапшой, неспособные сжаться даже в кулак, он подумал слишком поздно. Как, впрочем, и о том, что восемьдесят процентов тела Голема, судя по всему, покрывает настоящий камень (недаром он ведь так зовется). Прочные и плоские пластины где‐то шириной с палец, а где‐то с целую ладонь выглядывали из выреза его рубашки на груди и на руках. Тут даже извращенная фантазия Франца спасовала. Поэтому он решил действовать по старинке – побежал к двери.

– Не уйдешь, сосунок!

Голем, конечно, тут же схватил его за шкирку и отбросил, однако Франц легко устоял на ногах и, даже более того, так же легко увернулся, когда Голем следом попытался обрушить на него удар. Оказывается, пытал он славно, а вот дрался паршиво: слишком громадный, а потому неповоротливый, он только размахивал руками, бросив на пол пилу, пока пытался поймать Франца обеими руками, как прыгающего лягушонка в бочке.

– А ну иди сюда!

– Ага, – хмыкнул Франц. – Еще чего. А массаж тебе не сделать?

На каждый поворот Голему требовалось несколько шагов, а Францу – всего один. Он с раздраженным видом отмахивался от его тяжелых выпадов, но никак не мог подобраться к двери камеры: Голем специально оттеснял его к стене, загораживая проход. Понимая, что так продолжаться будет еще долго, Франц глянул на упавшую пилу и, немного размяв пальцы, косточки в которых наконец‐то стали собираться по частям, нагнулся и схватил ее. И выронил. И схватил опять, ругаясь. В конечном счете Францу удалось удержать ручку переломанными пальцами обеих рук, чтобы, сиганув на перевернутый стул, оттолкнуться от него, как от ступеньки, и взлететь до роста высоченного Голема.

Цвирк!

– Ого, какая острая! – протянул Франц. – Домой забрать, что ли…

Он завороженно поднес к глазам пилу, как рыцарский меч, которым убил дракона.