– Заткнись! – не выдержал Франц.

– Благословение, – договорила Кармилла, сжав его лицо настолько крепко, что Франц больше не мог сопротивляться: ни ей, ни ее словам, ни правде. – Они отдали пять своих жизней ради одной твоей, а ты хочешь просто взять и избавиться от этого? Твоя жизнь – прекрасный дар. Люби ее. Ты просто обязан.

– Ты издеваешься?! – воскликнул Франц. – Да я ненавижу жизнь!

– Люби ее, – настойчиво повторила Кармилла. Она вдруг потянулась к своей шее и, отстегнув лазурный медальон с женским профилем на камее, застегнула его у Франца на шее, как бы он ни извивался и ни мешал ей это сделать. – Так же, как тебя любили. Абсолют вечности – это и есть настоящая любовь.

Франц снова заплакал. Больше сделать он ничего и не мог. Слова Кармиллы вонзались в него, точно Голем снова вбивал свои гвозди, но на этот раз они попадали во все его болевые точки. Та пытка была ничем по сравнению с этой. Истинная агония не тела, но души, содрогаясь в которой Франц даже не заметил, как Кармилла встала, положила возле двери какой‐то камешек и молча ушла. Может быть, опять забыла, кто он вообще такой и что она тут делает. А может, решила, что хватит с него насмешек, хоть и смеялась то сама судьба, а не она. Франц чувствовал себя даже хуже, чем в тот день, когда убил свою семью. Будто бы он сделал это еще раз. Или, оказывается, делал много-много раз на протяжении всех тех лет, что пытался избавиться от абсолютного бессмертия. Ведь если Кармилла не врет, если он и вправду случайно, по какой‐то необъяснимой вселенской иронии, стал живым воплощением легенды и его семья любила его настолько, что благословила напоследок жить за них, даже когда умирала от его зубов, то он… Он все это время ненавидел их любовь к нему? Ненавидел их самих?

«Они меня любили, – сказал он себе и повторил это несколько раз, чтобы поверить. – Они любят меня до сих пор».

И каждый раз не дают ему умереть.

Вот что все это время не позволяло Францу перейти границу между смертью и жизнью обратно. Вот, что каждый раз толкало его назад, будто…

Дар. Все это время это был дар, а не проклятие.

Однако принять это сразу, конечно, было непросто. Франц все еще ненавидел и его, и себя, но к тому моменту, как снова скрипнула решетка, он, по крайней мере, уже успокоился и сидел на стуле смирно. Кровавые слезы высохли, дыхание выровнялось, а мысли разгладились, образовав кристально-чистый и ровный поток, точно течение Немой реки. Он вымыл из головы Франца всю грязь и сор, и он наконец‐то смог всплыть на поверхность.

Не иметь возможности умереть – для самоубийцы это, несомненно, плохо…

Но для человека, который хочет спасти город и друзей, это ведь самая отпадная вещь на свете!

– Так-так, я снова здесь, – объявил Голем, перешагивая порог камеры с ручной пилой в руках, явно видавшей времена получше: несколько ее зубцов отломились и уже покоричневели. – Смотри, что я нашел! Продолжим нашу игру в молчанку, а? Уверен, если отрезать тебе сначала уши, а потом снять скальп, ты точно закричишь.

Франц не ответил, решив не расстраивать этого неудачника тем фактом, что Джек уже однажды четвертовал его, так что даже такой опыт не будет для Франца новым. Пока Голем примерялся к нему с пилой, Франц опять заерзал…

А затем поднялся со стула, полностью свободный.