Пётр Александрович помолчал, затем неожиданно устало потер переносицу, и вся его генеральская выправка на миг куда-то испарилась.

— Непутевые у нас с тобой, Иван, сыновья, — глухо произнес он, опускаясь в кресло. — Хоть и каждый по-своему, а всё одно — наказание господне.

— Твой-то, Петр Александрович, чем провинился? Тихий юноша, обходительный. Не чета моему обормоту! — осторожно спросил отец.

Генерал брезгливо поморщился, словно ему под нос сунули дохлую крысу.

— Тихий… Обходительный… Тьфу! В девку он уродился, вот что я тебе скажу. Мазила! Всю плешь мне проел со своей Академией художеств. Я ему военную карьеру строю, путь наверх пробиваю, а он что? А он, извольте видеть, гипсы малюет да над глиной слезы льет. Искусство у него!

Отец сочувственно кивал, а я стоял по стойке смирно и нихренашеньки не догонял, куда он клонит.

— Намедни государь утвердил состав кругосветной экспедиции, — досадливо морщась, продолжил командир полка. — Камергер Резанов с капитаном Крузенштерном отправляются к берегам Америки. Дело государственной важности. Резанову в свиту, для солидности и представительства перед дикарями да японцами, понадобился человек из хорошей фамилии. Ну, я подсуетился, выбил место для Федьки. Думал — океан, шторма, дисциплина флотская выбьют из него эту дурь. Настоящим офицером вернется!

Петр Александрович с силой хлопнул ладонью по столешнице.

— И что ты думаешь⁈ Этот мерзавец мне вчера сцену закатил! На колени падал. Вопил, что моря боится, что от качки умрет, что руки у него для кисти созданы, а не для вант и канатов. Грозился руки на себя наложить, если я его на корабль загоню. Тьфу, срам какой!

Отец сочувственно покачал головой. А у меня внутри будто пазл соединился.

Вот оно!

Глава 3

Экспедиция! Мать честная! Три года вдали от Петербурга. Это же законный повод исчезнуть!

Разумеется, я не мог промолчать.

— Ваше превосходительство, дозвольте уточнить. В бумагах экспедиции ваш сын значится как «граф Фёдор Толстой»? Канцелярским крысам в Адмиралтействе, наверно, не велика разница — Петрович он или Иванович? Титул тот же, фамилия та же…

Генерал кивнул. Отец, глядя на нас, затаил дыхание.

— Так давайте, я поеду вместо кузена, — сказал я. — Три года в море. На Аляску, к алеутам, к чёрту в пасть. Фёдор Петрович остается на своих кистях и гипсах. Ваша совесть чиста. А меня не будет в Петербурге, пока дело Дризена быльём не порастёт.

Тишина. Пётр Александрович медленно поднялся. Подошёл вплотную. На меня пахнуло дорогами табаком и какой-то суровой, военной властью. Долго смотрел на меня. Нехорошо так смотрел, оценивающе. Глаза у него были тяжёлые, как два чугунных ядра.

— Ни за что, — отрезал он. — Ишь ты, на край света спрятаться захотел! И не мечтай! Только я такого позора не потерплю. Мой сын — художник, а ты — бретёр. Он поплывет в кругосветное плавание, чтобы из размазни стать мужчиной. А ты отправишься в крепость, чтобы научится себя вести.

Отец побледнел.

— Пётр Александрович… брат… ну нельзя ли хоть что-то сделать? Может, к гофмаршалу нас подведёшь? Ты же с ним в хороших отношениях. Одно слово — и всё можно уладить по-тихому…

Генерал тяжело вздохнул, провёл ладонью по лицу и развёл руками. Вид у него был искренне усталый.

— Было бы больше времени, Иван Андреич, может, и помог бы. А так… завтра на рассвете я отбываю в лагеря на манёвры. Полк уже поднят, приказы подписаны. Даже не знаю, что тебе подсказать. Разве что… молись, чтобы Дризен от раны богу душу не отдал. Тогда, глядишь, и забудется.

Отец сидел, словно его только что ударили по лицу.