— Он первым меня оскорбил, — негромко заметил я. Опять. Спонтанно. Легко. Словно тело само решило ответить, не дожидаясь разрешения мозга.

— За дело! За опоздание на смотр! А ты, молоко на губах не обсохло, в бретёры полез!

Тут, довольно некстати, всплыло Федькино воспоминание. Лента Невы, питерские крыши, проплывающие внизу…. И парящий над городом воздушный шар.

Короче, этот лишенец реально опоздал на смотр из-за того что летал на воздушном шаре с французом Гарнереном. Понятное дело! Представьте, что Илон Маск решил запустить ракету с Васильевского острова и посадить первую ступень на «Газпром Арену». Примерно такой же уровень ажиотажа. Полгорода припёрлось глазеть. И Феденька, разумеется, расшибся в лепешку, но попал в его корзину. Ну а что? Граф Толстой не ищет приключений — они сами его находят.

Результат закономерный: на полковой смотр Федя опоздал. Вдрызг.

— … ты понимаешь, что я в Сенате, на виду? Твои художества, Федька, мне боком могут выйти! Дойдет до обер-прокурора — и привет. Поедем мы из Петербурга в поместье жить, в Тамбовскую губернию! А уж если государь узнает… — батюшка-граф весь стрясся от негодования.

Вот тут-то мне бы и покаяться. Рассказать, как сожалею, что это больше никогда-никогда не повторится… Но вместо этого внутри снова щёлкнуло — лёгкое, дерзкое, почти радостное. Тело Федьки явно начало переписывать мои привычки.

— А что надо было сделать? Молчать, когда тебя мордой возят при подчиненных? — перебил я, слегка повышая голос.

В столовой повисла мертвая тишина. Матушка подняла заплаканные глаза. Отец из багрового стал лиловым, и уставился на меня, как на неведому зверушку.

Черт. Я не этого хотел. Ау, верните все взад!

— Ты опять дерзить вздумал? — чеканя каждый слог, процедил он.

Понял. Перегнул. Был неправ, вспылил. Срочно переключаемся на местный пафос.

— Говорю, батюшка, что честь фамилии Толстых не позволила стерпеть, — твердо глядя ему в глаза, отрезал я. — Дризен унизил меня при солдатах. Я ответил так, как велела честь нашего рода.

Сработало. Багровые пятна на отцовском лице начали светлеть, сменяясь нездоровой серостью. Он тяжело опустился обратно в кресло. Внутри сенатора эмоции уступали место холодному расчету. «Остыть и думать башкой» — так это называлось на стрелках в девяностые.

— Кровь… Толстовская кровь, будь она проклята, — выдохнул он сквозь зубы. И заговорил другим, тихим, ледяным тоном. Трагедия кончилась, началось решение проблем. — Полковник в бешенстве. Рапорт уже пошел. Старик Дризен — курляндский губернатор, связи огромные, жена фрейлиной при Государыне. Дело дойдет до Императора. Ждет тебя, Федька, Шлиссельбургская крепость.

Тадамм… В чужой памяти Шлиссельбург сразу ассоциировался с каменным мешком на острове. Местная «Матросская тишина», только без передачек, адвокатов и надежды на УДО. А внутри меня снова что-то весело щёлкнуло — вместо привычного холодного расчёта вдруг вспыхнуло лёгкое «а похер, прорвёмся». Тело Федьки явно перестраивало меня на свой лад: меньше осторожности, больше спонтанного куража.

— И эти твои коленца — удар по всей фамилии! — багровея, припечатал отец. — Нам откажут от двора. Все двери закроются для всех нас. Разом!

Он тяжело опустился в кресло и погрузился в молчание.

— Ну так может нам пробить тему и… — начал я, но по недоуменным взглядам домочадцев понял, что говорю что-то не то.

«Стоп. Мы в девятнадцатом веке. Фильтруем базар, улыбаемся, кланяемся!» — мысленно рявкнул я на себя.