— Ладно, давай заканчивать. Только поаккуратнее, не дрова рубишь! Думай… не знаю, о бабах, что ли. Только не о каторге!

Наконец, бритье закончилось, я оторвался от зеркала и перевел взгляд на туалетный столик. На нем лежал форменный арсенал: Какие-то серебряные петельки, костяные ложечки размером со спичечную головку, баночки с розовой пудрой, куски замши и какой-то совершенно инквизиторского вида скребочек.

— Это ещё что за пыточные инструменты? — хрипло спросил я, ткнув пальцем в последний девайс.

— Окститесь, батюшка Федор Иванович, — Архипыч укоризненно покачал головой с видом «совсем молодой барин спилси-с». — Налёт с языка снимать-с. А ложечки — копоушки-с, ушки почистить. Третьего дни, помнится, вы ими в трактире девкам фокусы показывали-с.

Я мысленно застонал, а Архипыч тем временем откупорил пузатую банку, щедро зачерпнул пальцами желтоватую мазь и с энтузиазмом маньяка с циркулярной пилой двинулся на меня.

— Стоять! — я инстинктивно отшатнулся. — Ты что удумал, Архипыч? Картошку на мне жарить?

— Помилуйте-с, ваше сиятельство! — оскорбился дядька так, будто я усомнился в его профессиональной чести. — Сало медвежье, натуральное! Лучшая парижская помада! Не всклокоченным же, аки леший, к графу-батюшке идти. Чай, не первый год к вам приставлен, всю фанаберию знаю-с. Кудри-то ваши хороши, но прическа «а-ля Титус» твёрдой укладки требует-с.

Тут я слегка завис. Медвежье сало. Парижская помада. То есть где-то в сибирской тайге мужик валит медведя, вытапливает из него жир, а потом французские извращенцы мешают это с жасмином — и всё ради того, чтобы какой-то граф мог уложить себе кудряшки перед завтраком. Охренеть не встать.

Пока я тупил, Архипыч, решив, что молчание — знак согласия, злодейски накинул мне на волосы мазок этой дряни и начал привычными движениями втирать ее в волосы. Процесс невольно заставил вспомнить слово «головомойка». «Ладно, черт старый» — злобно подумал я — «раз уж у вас так все устроено, так и быть, потерплю».

Затем в ход пошёл одеколон. Слугащедро окропил мне завитую шевелюру «кёльнской водой» — не побрызгал, а именно окропил, как батюшка прихожан на Крещение. Затем на кой-то хрен протянул кусочек колотого сахара, обильно политый тем же парфюмом.

— Откушайте, Фёдор Иванович. Для нутра дюже полезно от вчерашних возлияний-с.

Пахло как освежитель воздуха в туалете торгового центра. Нет, хуже — как в тот момент, когда освежитель уже не справляется.

— Ну нахрен, — я с опасением отодвинул руку слуги. — Давай одеваться.

Что тут началось… В своем времени я бы натянул джинсы с футболкой за сорок секунд. Здесь процесс напоминал сборку швейцарских часов вслепую. Сперва — архаичное исподнее. Затем — узкие, как вторая кожа, панталоны из оленьей замши. В моем времени за такие штаны сразу бы записали в завсегдатаи гей-клуба, а тут ничего, гвардейский шик. За ними — сорочка с кружевным жабо, в котором я чувствовал себя выставочным пуделем. И наконец, тяжелый, как бронежилет, вицмундир.

Но финальным боссом стал галстук. Архипыч извлек накрахмаленную муслиновую простыню, трижды обмотал мне шею и затянул узел.

— Извольте подбородок опускать-с. Не дыша, чтоб складочки легли!

Я рассеянно кивнул, и ткань под подбородком громко хрустнула. Старик горестно охнул, всплеснул руками и сорвал конструкцию:

— Испорчено-с! Крахмал сломан, криво пошло! Разве ж можно так в свет? Засмеют-с! Вы же по горячности своей опять кого-нибудь застрелите от обиды! Дубель второй-с. Извольте шею тянуть!

Пока лакей хлопотал с галстухом, я попытался собраться с мыслями перед явлением пред грозны очи графа Толстого-старшего.