Архипыч с ловкостью бывалого камердинера молча спрятал улику в карман сюртука. Видно, не в первый раз. Перекрестился на угол с иконами и извлёк медный таз.

— Извольте бриться, государь мой! — церемонно заявил он.

Я опустил босые ноги на скрипучий дощатый пол. Архипыч щедро плеснул в физиономию ледяной воды из кувшина и пошел за кипятком. Я фыркнул, как конь, растёр лицо ладонями и впервые осмысленно уставился в мутноватое, тронутое патиной зеркало над комодом.

Оттуда на меня смотрел незнакомец. Молодой — двадцать лет, двадцать один. Хищный профиль, вьющиеся крутыми кольцами темные волосы, плавно переходящие в густые бакенбарды. Презрительная складка у красиво очерченных губ, и злой, лихорадочный блеск в глазах — видно, с похмелья. Под распахнутой рубашкой — крепкое, жилистое тело, сплетённое из тугих канатов мышц. Ни грамма жира! Видно, годы муштры в Морском корпусе и гвардейского фехтования пошли Феденьке на пользу.

Покрутил головой. Пошевелил пальцами. Сжал, разжал кулаки. Тело слушалось легко, мощно, без привычной утренней ломоты в суставах. Бля… Молодое, злое, готовое на новые подвиги. Старое похмелье уже почти не чувствовалось — организм двадцатилетнего отморозка выжигал его в разы быстрее, чем мой прежний, потрёпанный камбоджийский вариант. Оскалился в зеркало. Незнакомец оскалился в ответ. Зубы — все на месте, белые, ровные. По меркам эпохи — просто голливудская улыбка.

        Старик тем временем вернулся с дымящимся кувшином и, завывая про папенькин гнев, ловко взбил воняющим свиной щетиной помазком мыльную пену. А затем извлек         её        .     

Опасную бритву. И всё бы ничего, но руки у старого хрыча тряслись с амплитудой отбойного молотка. Переживает, значит, за судьбу барчука.

— Задерите подбородочек-с, — прошамкал этот ассасин на минималках, пристраивая лезвие к моему кадыку.

Поначалу я было хотел наотрез отказаться. Потом решил что небритый граф — это моветон. Зажмурился и перестал дышать. Сердце колотилось, как перед разборкой в девяносто шестом. Вот это я понимаю — настоящий экшен: не пуля в лоб от братвы, а тихая смерть от дедовской дрожи. Если он сейчас чиркнет чуть глубже — привет, Сибирь отменяется, сразу на погост.

Бритва с мерзким сухим хрустом пошла по щетине. Я сидел вытянувшись в струну, молясь всем богам, чтобы в доме никто случайно не хлопнул дверью. Вот же судьба: выжить в бандитских мясорубках девяностых, крутить схемы в нулевых, семь лет расхлебывать их последствия в Камбодже— и всё ради чего? Чтобы меня зарезал трясущийся дед?

Старикан брил меня и продолжал трындеть:

— Бумага пришла от командира полка вашего, от Петра Александровича. Так батюшка как прочли — аж лицом потемнели. Рвут и мечут-с. Сервиз саксонский побили. Третий за год-с.

Оппа! Я мысленно присвистнул. Третий саксонский сервиз за год — неплохая статистика! Наверное, граф-батюшка по части буйства крови от сыночка недалеко ушёл. Яблоко от яблони, как говорится. Точнее — граната от гранатомёта.

— Велели вас тотчас волочь, как глаза пролупите-с, — траурным полушёпотом закончил Архипыч, и тут рука его дрогнула.

— Ай! — я схватился за скулу. — Архипыч, твою мать! Если ты мне сейчас горло вскроешь, в Сибирь ссылать будет некого.

— Простите, батюшка Федор Иваныч! — у старого лакея задрожали губы. — Уж оченно я переживаю. Совсем вас батюшка-граф за пустого человека считает!

Таак… Судя по всему, у графа Федора отношения с папенькой — так себе.

— Ладно, давай заканчивать.