Рядом с тротуаром резко, подняв облако серой пыли, тормознул скутер. Когда дошло, что это нихрена не доставка хавчика из «Грэба Фуд», было уже поздно.

Поворачиваюсь в рефлексах. Вижу чёрный глухой шлем. Бешеные, сфокусированные глаза в узкой прорези визора. И тёмный цилиндр глушителя, направленный мне прямо в лицо.

Тело действует само, быстрее мысли. Ныряю в сторону, одновременно выхватывая ствол из-за пояса. Жму на спусковой крючок. Но вместо упругой отдачи «Глока» запястье вдруг выворачивает тяжелым, грузным ударом. Хлопок чужого выстрела тонет в оглушительном, раскатистом грохоте моего собственного оружия. Слепящая вспышка. Дым.

Много дыма.

* * *

Густое, непроницаемо-серое облако выплёвывается мне в лицо. Удушливая, сизая пелена застила все вокруг — как будто кто-то взорвал дымовую шашку прямо у меня под носом.

Сердце колотилось как бешеное, все плыло перед глазами. Клуб дыма, вырвавшийся из моего пистолета, медленно, неохотно развеялся по ветру, и я увидел, как впереди, метрах в пятнадцати на траве тяжело осел человек.

Дикая радость охватила меня. Я все-таки попал, а он промазал!

— Что, сука узкоглазая, получил? Получил, да? — прорычал я, и вновь вскинул пистолет, нажимая на спуск. Но почему-то выстрелов не последовало. Перекос? Задержка?

— Граф, куда вы? Вернитесь к барьеру! — резанул слух крик на французском. На хорошем таком французском, — не чета камбоджийскому чириканью. А я начал осознавать, что вокруг творится что-то из ряда вон выходящее.

Тропический жар исчез, как будто его выключили рубильником. Вместо пномпеньской улицы и распластанного тела в глухом шлеме я вдруг увидел траву. Зелёную. Яркую. С ромашками, сука. С васильками. Вместо угловатого чёрного «Глока» пальцы сжимали какое-то музейное чудовище: массивная деревянная рукоять, сверху — торчит кремнёвый замок. Из длинного гранёного дула вилась тонкая струйка сизого дыма. Того самого. Серного.

Вновь потрясенно перевел взгляд на подстреленного мной перца. Твою мать! Никакого мотошлема, никакого скутера. Молодой, с бакенбардами и залихватскими усами, ни разу не камбоджиец, валяется на траве зажимает ладонями пробитое бедро и стонет, будто ему засадили не в ляжку, а в семейное счастье.

К упавшему уже бежал другой мужик, плотно затянутый в черный мундир с высоким красным воротником и золотым шитьем.

Что за цирк с конями? Где этот ушлепок на скутере? Кино тут снимают, что ли? Или я все-таки схлопотал пулю и теперь ловлю глюки в реанимации?

Ко мне подбежал молодой офицер с безумным, лихорадочным блеском в глазах, бесцеремонно схватил за плечо и тряхнул так, что клацнули зубы.

— Федька, не задет⁈ — голос его сорвался на петушиный вскрик.

На меня пахну́ло ваксой, дорогим табаком и вином. Слишком плотно и осязаемо для предсмертного бреда! Я, знаете ли, профессионал по части алкогольного амбре, — и это прям настоящее. Могу даже определить, что этот красавчик мешал портер с портвейном. Жуткая смесь, между прочим. Боль в кисти от тяжёлой отдачи тоже была настоящая, тянущая, злая. В галлюцинациях так не болит. Там всё обычно красиво и в розовых тонах.

Пока я стоял истуканом, не в силах выдавить ни звука, пытаясь натянуть на эту дичь хоть какую-то логику, рядом выросла еще одна фигура.

Плечистый, породистый офицер в богато расшитом кавалерийском мундире, заглянул в лицо, мазнул цепким взглядом по всей моей фигуре, повернулся к поляне, где над раненым немцем уже хлопотал щуплый господин с саквояжем, и… с размаху хлопнул меня по спине.

— Ну, брат, дело сделано! — гаркнул он, выбивая из моих легких остатки воздуха. — Дуэль закончена, Дризен не может продолжать. Доктор сказывает, рана не смертельна. Жить будет. А нам пора отсюда чесать! Идем к экипажу, граф!

— Куда, нахрен? Ты кто? — начал было я, но тут же осекся.