Резанов поджал губы. Зрела серьезная размолвка.

Я сидел в углу, потягивал кофе и охреневал от точности предсказания английских шкиперов. Черт возьми, да тут никто даже не пытается работать тонко! Все в курсе, все привыкли.

В воздухе тем временем отчетливо запахло ароматом крупного бюджетного схематоза. Очевидно, письмо Лисаневича — не просто «добрый совет» от посольства. Классический «развод на страхе». Консул работал как по писаному: сначала создай терпиле проблему, напугай до икоты, а затем предложи «единственно возможный выход» за его же счет. Разумеется, через прикормленного поставщика.

А я-то думал, это в 20 веке придумали. Нифига. Старо как мир, оказывается.

Пока высокое начальство сверлило друг друга тяжелыми взглядами, я выразительно кивнул Ратманову на дверь. После совместной драки мы со старпомом прониклись друг к другу некоторым уважением и доверием.

— Макар Иванович, надо переговорить об очень серьезном деле.

Выйдя на палубу, я вполголоса, но в красках пересказал старпому вчерашний разговор с британцами.

— У Лисаневича со всеми поставщиками в порту жесткий договор, Макар Иванович. С каждой бочки, что он впаривает нашему флоту, ему капает жирная толика в риксталерах. А чтобы капитаны не капризничали, он годами распускает слухи, что любая другая солонина в русских трюмах мгновенно превращается в навоз. И ведь верят!

Ратманов побагровел. Его кулаки сжались так, словно уже нащупали пухлую шею дипломата. Для честного служаки происходящее казалось крушением основ — как так, целый посол империи занимается банальным вымогательством?

— Ну что, лейненант, — резюмировал я, опираясь на планширь. — Кажется, наш дипломат в Копенгагене решил, что русская кругосветная экспедиция — кормушка для его маленького мясного бизнеса.

— Что делать будем, граф? — глухо спросил Ратманов, желваки на его скулах ходили ходуном. — Крузенштерн на иголках. Он не может просто отмахнуться от бумаги. Ответит же потом головой!

— У капитана — ответственность и субординация, — криво усмехнулся я. — А у меня — дурная репутация. Кажется, я знаю, как сорвать этот датский контракт, не поссорив Ивана Федоровича с министерством иностранных дел. Идемте к посланнику!

Вместе с Ратмановым мы вернулись в капитанскую каюту. Резанов сидел за ломберным столиком, подперев голову кулаком. Перед ним белела злосчастная депеша. Рядом возвышался Крузенштерн. По застывшему лицу капитана читалось: он на грани того, чтобы либо приказать матросам вскрывать трюмы, либо послать всё дипломатическое ведомство по известному матерному адресу.

— Николай Петрович, Иван Федорович, — бесцеремонно вклинился я в их мрачное молчание. — Есть идея, как нам и волков накормить, и самим в дураках не остаться.

Оба начальника уставились на меня. Резанов — с блеснувшей надеждой, Крузенштерн — с привычным тяжелым подозрением.

— Лисаневич требует, чтобы мы избавились от «сомнительного» мяса? — продолжил я, вальяжно прислонившись к переборке. — Прекрасно. Давайте ответим ему, что мы люди государственные, крайне осторожные, и совет его приняли близко к сердцу. Но закупать новое не станем — бюджет казенный, отнюдь не резиновый. Мы сами, собственными силами, произведем пересолку. Прямо в трюме. Матросы вскроют бочки, проверят говядину и зальют новый, усиленный рассол.

— Пересолку? — Крузенштерн нахмурился, прикидывая масштаб бедствия. — Это колоссальный труд, граф.