— Благодарю, лейтенант, — сухо кивнул я, небрежно ломая сургуч и отходя к грот-мачте.

Развернув послание, быстро пробежал глазами по убористым, полным праведного гнева строчкам графа Ивана Андреевича.

Оказалось, все дело в той интрижке с Луизой Боденовой. Девица, видимо, не смогла держать язык за зубами (а может, сболтнул кто-то из моих приятелей), — теперь, в общем-то, неважно. Суть в том что из-за этого инцидента на отца ополчился тот самый князь Мещерский — фигура в Правительствующем Сенате, как оказалось крайне влиятельная и к тому же злопамятная.

«…Этот вельможа теперь делает мне всяческие препоны по службе, — негодовал в письме отец. — Если князь продолжит свои гонения и утопит мою сенаторскую карьеру, нашей семье придется несладко! Чего доброго, придется съехать из Петербурга в поместье, в глушь, да затянуть пояса. А ведь нам еще твоих братьев надо на ноги ставить, да и сестру без хорошего приданого замуж не выдать! Твое легкомыслие, Федор, ставит под удар наше будущее…»

Прочитав эту дистанционную отповедь, я почему-то не испытал никакого ужаса или жгучего стыда. Что ко мне привязались? Ну, переспал с Луизой, да. Дело молодое. А то, что престарелый ушлепок князь вдруг решил сделать из этого драму и пойти войной на моего родителя (ни в чем, вообще-то, перед ним не виноватого) — это уж, извините, форс-мажор.

'Папаша, видно, всю жизнь хотел идеального сынулю, — усмехнулся я про себя, раскуривая трубку. — Слугу царю, отца солдатам. Чтобы ходил по струнке и честь семьи блюл. Но, блин, идеального ничего в этом мире нет, граф Иван Андреич! Разве что идеальный газ у физиков, и еще этот, как его… сферический конь в вакууме, вот. А люди — они живые, с недостатками.

А вот Мещерский — та еще гнида! Решил, значит, от обиды удариться в интриги, чтобы выжать моего отца из Сената и обнулить влияние семьи. Хотя чего я? У него на морде все было написано.

Ничего, разберемся!

Ну-ну, князь, — я выпустил в серое балтийское небо струю густого табачного дыма. — Занимайся пока своими сенатскими крысиными бегами. Я в этой поездке сколочу такой капитал, что по возвращении в Петербург весь Сенат можно будет купить оптом, вместе со всеми швейцарами, лакеями и лепниной'.

* * *

Вскоре мы отчалили. Датские берега таяли в серой, промозглой дымке, и вместе с ними исчезало обманчивое спокойствие Балтики. Меня отплытие радовало особенно сильно — мы отчалили до того как Крузенштерн получил ответ из Академии Художеств в Петербурге. Конечно, письмо теперь последует за нами, на Мадейру, затем — в Бразилию, и так далее, передаваемое от корабля к кораблю. Но, даст бог, дорогой затеряется.

Как только мы миновали проливы и вышли в Северное море, природа словно решила показать нам, что всё предыдущее было лишь легкой разминкой перед настоящим делом.

Северное море встретило нас неласково. Очень быстро все поняли, почему моряки недолюбливают этот путь. Здесь не было длинных океанских валов, на которых судно плавно взлетает и падает, и которые так ценят серферы. Из-за малых глубин волна тут «короткая», рваная и невероятно частая. Корабль не качало, его колотило. «Надежда» превратилась в огромный барабан, по которому со всех сторон лупили кувалдами весом в несколько тонн.

Это была не качка, а какая-то дьявольская вибрация вперемешку с резкими провалами в бездну. Стоять на ногах без опоры стало невозможно. Мир сузился до поручня, за который ты держишься побелевшими пальцами, и свинцового горизонта, который то взлетал к самому зениту, то рушился куда-то под киль.

Хуже всех пришлось моему Архипычу. Если на Балтике он просто выглядел приболевшим, то теперь мой верный слуга перешел в разряд живых мертвецов. Он лежал в каюте на рундуке, вцепившись в него так, словно это был последний обломок суши во вселенной.